Дождь сразу же залил стекло, и теперь в мутных разводах ничего не было видно. Снаружи тишина, только шелест дождя. Очень тихо — у Севастьяна задергалась щека.
Дверца распахнулась, сразу несколько рук протянулись к нему. Подполковник заорал, отталкивая их, но его за волосы вытащили наружу. Он нагнулся, одной рукой прикрывая голову и яростно размахивая «дипломатом». Женский крик:
— Он же в форме!
Севастьян вырвался, побежал, его ударили по ногам, он упал, рассадив лицо об асфальт. Ручка «дипломата» выскользнула из пальцев. Пинки по голове, по ребрам. Лежа лицом вниз, Севастьян просунул руку под китель и выдернул пистолет из наплечной кобуры.
— Предатели! Вояки! — визжала женщина. — Иуды!
Его приподняли и тут же бросили. Он все же сумел повернуться и не увидел неба, только дождь, мокрые плечи, головы и лица мужчин, женщин, подростков — словно одно страхолюдное, бесполое рыло толпы. Женщина, визжа, пыталась наступить ему на голову. Подняв пистолет, Севастьян зажмурился и начал стрелять. И успел выстрелить три раза.
Александр ГОЛИКОВ
ЦЕНА ЭМОЦИЙ
В один из тихих погожих вечеров, когда особенно чувствовался аромат расцветающей чуинхи, а в потемневшем безоблачном небе уже замерцали первые звезды, из невзрачного домишка, что стоял на отшибе Волнер-стрит, вышел мужчина средних лет, среднего роста, в потертых джинсах, стоптанных ботинках, в шляпе с засаленными полями и линялой рубашке с засученными рукавами.
Мужчину звали Лев, но он давно уже откликался на невыразительное Лёва, махнув на сие рукой, — Лёва так Лёва. Ну не вышло из него Льва Сергеевича, что ж поделаешь. Не заслужил, так и остался Лёвой. Бывший космолет-чик-механик, потом бывший каторжник, ну а сейчас… Сейчас, по-большому, никто.
Закрыв расшатанную калитку на веревочку (шпингалет давно проржавел и куда-то делся), Лёва отправился вдоль улицы, держа путь на Мейдан-стрит. Бросив мимолетный взгляд на небо, вдруг поймал себя на мысли, что уж слишком часто в последнее время думает он о космосе, недоступном с некоторых пор. Он нахмурился, оставил небо в покое и вернулся на землю. Надо было подумать о более прозаических, нежели звезды, вещах; проще говоря, надо было решить, как жить дальше, вернее, на что. Все, как обычно, упиралось в деньги, с которыми у Лёвы сложились, прямо скажем, непростые отношения. Никак он не мог понять, как это они умудряются так быстро исчезать из карманов. Вчера, например, имелась у него вполне приличная сумма, потому что удалось-таки наконец сбагрить универсальный зукрийский дегустатор, найденный им еще во времена первых Походов на Свалку и оставшийся с тех самых пор доживать свой век у него в сарае, благозвучно окрещенном Лёвой Отстойником. А уже сегодня от этих денег остался шиш да маленько, только-только чтобы посидеть у Марка в баре, заплатив, естественно, за вход и заказав в баре самый минимум. А на что потратился? Смех! Купил носки (старые совсем прохудились), универсальный ключ-отвертку да несколько банок консервов у бакалейщика Грега. Хоть снова на Свалку, но Завоз будет только завтра поутру, а с ним и конкуренты, и бродячие псы, и вонь, и местные докучливые насекомые. Или в Отстойнике пошвыряться? Есть там парочка вещей, до которых никак руки не доходят.
Вообще, и Поход, и Свалку, и Завоз, и Отстойник, и многое другое, что связывало его с нынешней деятельностью, Лёва про себя величал не иначе как с большой буквы; это после того, как и Поход, и Поиск, и Сбыт более-менее пригодных и не слишком-то изношенных вещей приобрели для него определенный смысл и хоть какую-то цель в жизни, когда решаешь, что можно приспособить к делу, а что, увы, уже никак, что возможно починить или отремонтировать, а что, к сожалению, надо просто выкинуть — ведь в бытность свою ходил он третьим механиком на межпланетниках в своем Аргунском секторе, и руки у него, как приговаривал бригадир, росли откуда надо, потому что с техникой Лёва был на «ты». Вот и пригодилось знание предмета. Разве мог он когда-нибудь подумать или представить, что станет со временем обыкновенным старьевщиком, никчемным, в общем-то, человечком, зарабатывающим на жизнь тем, что продаст со Свалки? Но самое страшное (и Лёва, как никто другой, это осознавал в полной мере) — его затянул со временем сам процесс собирательства: ведь любое дело, которому отдаешься весь, без остатка, даже такое, на первый взгляд, неблагодарное и непотребное, подсознательно затягивает, более того, постепенно растворяет в себе без остатка. И одному Богу известно, во что бы он вскоре превратился, не будь у него одной отдушины — это вечерний просмотр шоу-денс у Марка в баре-клубе, самое прекрасное зрелище, какое он только видел в жизни. Да он и жил-то, собственно, теперь лишь для этого, все остальное его интересовало постольку-поскольку.