Шеф долго молчал, прежде чем кивнуть. Я продолжил:
— Люди устали от постоянного страха и оцепенения перед уничтожаемыми. Они кинулись в объятья друг другу, спасаясь от гнетущего кошмара. Они стремительно ассимилируются, так надеясь избегнуть заведомо миновавшей их участи — ведь они все еще верят в нее. Они стали едины в своих еженощных тревогах. Быть может, так и лучше, так правильнее, ибо, когда все едины, трудно представить себе новую гражданскую войну, новый геноцид. Один народ, одна культура, одна вера — в светлое завтра. Боги ушли вместе с нами, их создателями. Новое общество — оно верит в вечные ценности, в нечто возвышенное, в то, что было всегда и всегда останется. И их вера будет тем сильней, если они увидят меня, услышат мой голос и поймут мои слова.
Шеф покачал головой. И показал на стол, где по-прежнему лежала моя форма. Только на ней появились подпись, печать и код. Незнакомая печать и код. Наверное, того мужчины. Осталось только поставить подпись. Я продолжил:
— Последний представитель списка недостойных народов обращается к избранным и рассказывает о себе и о деяниях своих. И уходит. А затем происходит обретение нового правительства и празднование нового года, так удачно подошедшего к сроку. Год избавления от страха, год обретенных надежд и свершений. Первый год новой жизни.
— Хорошо, — наконец произнес шеф, все еще пребывая в раздумьях. — Напишите текст, я отправлю его советнику, а затем, если тот согласится, сделаем запись. Ваш дом уничтожен, сами понимаете, так что я могу обеспечить вас разве что диваном в соседнем кабинете.
Я благодарно кивнул. Шеф оставил меня. Я же принялся за работу, не дожидаясь официального согласия. Впрочем, оно не замедлило с появлением. Прошло всего несколько часов, и шеф сообщил о положительном решении. И, словно больной им, сел с бескровным лицом на стул, напротив своего стола. Теперь в его кресле сидел я.
— Тяжело даются эти дни, — после долгой паузы тихо сказал он. Затем поднялся и вышел. А я какое-то время сидел, глядя на опустевший стул. И лишь спустя несколько минут снова принялся писать.
По прошествии суток я отдал тщательно выверенный текст шефу. Он пробежал глазами странички, хмыкнул не то одобрительно, не то недовольно, но сказал, что на записи будет присутствовать сам ответственный секретарь по связям будущего правительства с общественностью. Из чего я сделал вывод, что мое решение одобрили на самом верху и, следовательно, препон не будет. Передавая слова секретаря, шеф внимательно следил за моей реакцией, а потом напомнил об упущенных десяти днях.
— Я и не хотел их, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Мой мир мертв, а другого мне не дано. В самом деле, ни к чему видеть малую толику.
— Боитесь? — тут же спросил шеф. — Боитесь, что светлое завтра, которому вы посвятили жизнь, ради которого погрязли в крови, окажется несбыточной мечтой романтиков секиры и плахи?
Я помолчал. Шеф хотя бы обязан был не увидеть светлого завтра. У меня в этом отношении был крохотный выбор, так что мое решение уйти раньше, кажется, устроило нас обоих.
— Как человек лишний, я не могу не сомневаться в своем выборе, — наконец произнес я. — Но как человек чувствующий, я не могу не верить в идеалы, ради которых служу уже тридцать лет.
— Об этом я и хотел вас спросить.
Снова долгая пауза. Мы смотрели друг на друга, но уже не пытались глядеть в глаза. Я разглядывал строгий костюм шефа, по нему всех работников ликвидационных отделов называли «серыми мундирами». Теперь этим названием пугают непослушных детей.
— Вы тоже верите в чистоту нашей идеи. Я знаю, я видел все годы, что служил с вами. Почему же сейчас вы спрашиваете?
— Перед мертвыми не так тяжко отвечать, как перед живыми. Особенно за ошибку, в которой участвовал, но которой не понимал. Да я верю в светлое завтра, но иногда… — Он отвернулся. — Простите. Это говорит старость.
И вышел, тихо притворив за собой дверь.
Наутро последнего дня мне сообщили, что на записи я буду присутствовать один. Теперь совсем один от всего ушедшего в небытие мира. Со мной находились лишь ответственный секретарь и техник.