Он уже подхватил щит и готовился бодро прошагать положенные метры.
Я глубоко вздохнул. Момент истины. Сейчас я скажу это, и пути назад не будет.
— Полверсты, — произнес я.
Голос прозвучал глухо, ветер тут же унес слова в сторону залива. Я надеялся, что это прозвучит обыденно, как просьба передать соль, но…
Унтер замер. Он моргнул раз, другой. Медленно повернул голову к своему напарнику. Тот стоял с открытым ртом, из которого вырывались клубы пара.
— Сколько? — переспросил унтер, решив, что ослышался из-за шапки. — Пятьдесят саженей?
— Полверсты, — повторил я тверже, глядя ему в глаза. — Вон, видишь, там одинокая береза стоит, кривая такая? Вот под ней и ставь.
Унтер посмотрел на березу. Она виднелась вдали серой закорючкой, крошечной, как запятая в конце страницы. Это было примерно пятьсот метров. Дистанция, на которой из гладкоствольного мушкета попасть можно разве что в строй слонов, и то, если слоны будут стоять плотно и подыгрывать.
Солдаты переглянулись. Унтер хрюкнул, пытаясь задавить смешок. Напарник спрятал улыбку в воротник шинели. Для них это был даже не анекдот. Это была блажь. Господская придурь. Немец рехнулся, а князь ему потакает. Из пистолета на полверсты? Да хоть из пушки — и то надо постараться.
— Ну, чего застыли? — рявкнул я, включая режим «злобный фельдфебель». — Выполнять! Бегом марш!
Николай кивнул в знак согласия.
— Слушаюсь! — гаркнул унтер, давясь смехом, и они потрусили по снежной каше вдаль, таща щиты. Я видел, как трясутся их плечи. Пусть смеются. Смех продлевает жизнь. А вот незнание баллистики ее укорачивает.
Пока они месили грязь, превращаясь в маленькие точки на опушке, я положил сверток на плоский камень, служивший нам импровизированным столом.
Развязал узлы. Холстина упала.
Вот они. Три черных змеи. Воронение тускло блеснуло под свинцовым небом, словно впитав в себя всю мрачность погоды.
Я взял первый штуцер. Холод металла обжег пальцы.
— Номер один, — прошептал я.
Николай подошел ближе. Он стоял на шаг позади, заложив руки за спину и смотрел на винтовку не отрываясь.
Я оттянул курок на предохранительный взвод. Щелк. Тульский механизм, перебранный нашими руками, работал как швейцарские часы. Открыл полку, проверил затравку. Чисто.
Заглянул в ствол, повернув его к свету. Нарезы. Семь спиральных дорожек, уходящих в темноту. Чистые, без пылинки.
Пора.
Ветер рвал полы кафтана, но мне было жарко. Жарко от адреналина и того липкого, животного страха, который накрывает любого инженера в момент первого пуска системы. Особенно если эта система — трубка с порохом, которую сейчас предстоит проверить на разрыв.
Я достал из подсумка мерку. Сегодня мы не экономили. Двойная навеска.
Николай, стоявший рядом, нахмурился, увидев, сколько «черного песка» я сыплю в ствол. Вернувшиеся унтер-офицеры, которые до этого давились смехом, перестали улыбаться. Они, может, и не знали баллистики, но понимали, что такое передоз пороха в казенной части. Это гарантированная смерть ствола. Или стрелка.
Я загнал пулю. С нажимом, чтобы села плотно, врезавшись юбкой в нарезы еще до выстрела. Газы должны работать на давление, а не свистеть в зазоры.
— Отойдите, — скомандовал я, не оборачиваясь.
Мы соорудили импровизированный станок. Две рогатины, вбитые в мерзлую землю, держали ложе. Приклад упирался в мешок с песком, чтобы отдача не швырнула винтовку в грязь.
Я привязал к спусковому крючку длинную бечевку. Грубая пенька, которой обычно перевязывают тюки с сеном, сейчас казалась мне нитью судьбы.
— Ваше Высочество, за бруствер, — мой голос лязгнул металлом. — Живо.
Николай не спорил. Он видел мое лицо. Он спрятался за нашими мешками с песком, выглядывая оттуда одним глазом. Бледный, губа закушена до белизны. Он понимал: сейчас решается, кто мы — гении или самоубийцы. Если ствол разорвет, осколки станут шрапнелью. Тульская сталь полетит во все стороны, и никакие молитвы не спасут.
Я отошел на десять шагов. Взял конец веревки в руку. Намотал на кулак.
Тишина на полигоне стала звенящей. Даже ветер, кажется, стих, чтобы не мешать.
— С Богом, — прошептал я.
И дернул.
БА-БАХ!
Звук был не хлесткий, как у обычного мушкета, а утробный и раскатистый. Облако грязно-белого дыма окутало рогатины. Винтовка дернулась в своем ложе, как припадочная, взрыла прикладом песок, подпрыгнула и замерла, окутанная гарью.
Секунда тишины.
Я бросил веревку и побежал. Ноги скользили по жиже, но я не замечал. Мне нужно было увидеть металл.