— Центр! — завопил солдат, глядя в трубу. — Господи помилуй, аккурат в пузо!
Пятый выстрел. Снова быстрая перезарядка, снова мягкий толчок в плечо.
— Рядом! — донеслось от унтера. — С ладонь от предыдущей!
Николай опустил штуцер. От ствола шел сизый дымок, пахнущий сгоревшим порохом и триумфом.
Я стоял и смотрел на него. Четырнадцатилетний пацан. На дистанции в пятьсот метров. Из оружия, собранного в сарае на коленке. Он положил две пули подряд в круг диаметром тридцать сантиметров.
Генералы, которые до сих пор спорили о пользе штыка, увидев это, поседели бы на месте. Вся тактика плотных колонн, все эти красивые построения, где солдаты идут умирать под барабанную дробь, только что превратились в тыкву. Один такой стрелок может выбить офицеров целой роты еще до того, как те поймут, что бой начался.
Мы подошли к мишени, которую солдаты уже подтащили ближе, пыхтя и скользя сапогами по грязи.
Я провел пальцем по отверстию.
Сосновая доска в три пальца толщиной. Вход — аккуратный, круглый, словно сверлом прошлись. А выход…
Сзади доску вырвало кусками. Щепа торчала во все стороны. Пустота в «юбке» пули Минье сработала не только как обтюратор, но и как механизм разрушения. Попадая в цель, мягкий свинец деформировался, превращаясь в гриб, который рвал волокна и крушил все на своем пути. Если бы это был человек… Бр-р-р. Лучше не думать. Хирургия тут была бы бессильна.
Поворачиваюсь к унтеру. Тот вертел щит в руках, трогал пробоины грубым пальцем и бормотал что-то непечатное, смешанное с молитвами.
— Ваше благородие… — он поднял на меня взгляд, в котором плескался суеверный ужас. — Это ж… Это ж как? Она ж… Это ж пол версты почитай! И насквозь! Да ни одно ружье…
Он не мог подобрать слов. Его мир рухнул.
Я посмотрел на Николая.
Он стоял, опираясь на штуцер, как на посох. Ветер трепал полы его шинели, но он, кажется, даже не чувствовал холода. В его глазах горел такой восторг, что у меня самого защипало в носу.
В этот момент я готов был простить себе все: подвал, бессонные ночи и даже страх. Ради этого взгляда стоило рискнуть шкурой.
Но мальчишка исчез так же быстро, как появился.
Николай выпрямился. Черты лица заострились, взгляд стал колючим. Он медленно повернул голову к солдатам.
— Слушайте сюда, — произнес он негромко, но так, что унтер и второй солдат мгновенно вытянулись в струнку, забыв про дырявую доску. — Оба.
Голос.
Это был не ломкий голос подростка, который мы слышали в мастерской, когда он радовался удачной пайке. Это был голос Романова.
— То, что вы сейчас видели, — чеканил он, глядя им прямо в глаза, — является государственной тайной высшего приоритета. И личным подарком для Его Величества Императора.
Солдаты замерли, боясь дышать.
— Если хоть одно слово, хоть намек покинет ваши рты раньше времени… Если вы проболтаетесь в кабаке, бабе своей нашепчете или спьяну похвалитесь… Я буду считать это изменой.
Слово «измена» повисло в холодном воздухе, как могильная плита.
— А вы знаете, что бывает за измену, — закончил он почти ласково, и от этой ласковости у меня самого мурашки побежали по спине.
— Так точно, Ваше Высочество! — рявкнул унтер, бледнея. — Могила! Ни гу-гу! Крест целуем!
Я смотрел на них и верил. Не потому что они боялись шпицрутенов — русского солдата поркой не удивишь. Они боялись и боготворили то, что увидели. Чудо-оружие. В их глазах сейчас стояло то самое древнее уважение воина к силе, которая может защитить, а может и покарать.
Николай кивнул, принимая их клятву. Потом повернулся ко мне и подмигнул. Едва заметно, одним глазом.
Мол, видел, Макс? Я учусь. Не только стрелять.
Глава 4
Штуцеры мы спрятали надежно в нашей «оружейной мануфактуре». Завернули в ветошь, уложили в нишу, сверху прикрыли доской и для верности засыпали кучей стружки, которую Потап, специально копил три дня «для тепла». Если Ламздорф или его ищейки сунутся сюда с обыском, им придется перерыть кубометр мусора, прежде чем они найдут хоть что-то интересное.
Я отряхнул колени, сел на табурет и приготовился ждать. По плану у нас сегодня была теоретическая часть — разбор полетов после стрельб и обсуждение баллистических таблиц. Я даже заготовил грифель и пару чистых листов, чтобы нарисовать траекторию пули Минье.
Дверь распахнулась без стука.
Николай вошел не как обычно — стремительно, а будто к его ногам привязали пудовые гири. Лицо его напоминало гипсовую маску, губы сжаты в нитку, желваки ходят ходуном, а в глазах — ледяная крошка.
Он молча прошел к верстаку и сел на край, свесив ноги.