Никаких «здравствуй, Максим». Никаких вопросов про таблицы.
Я отложил грифель. Баллистика отменялась. Тут явно прилетело что-то потяжелее свинцовой пули.
— Михаил, — выплюнул он коротко, глядя в стену.
Я замер. Михаил Павлович. Младший брат. Двенадцать лет. Рыжий, веснушчатый пацан, которого я видел мельком пару раз во дворе. Он вечно носился с деревянной саблей и орал «Ура!», пока его гувернеры не загоняли обратно в класс.
— Что с ним? — спросил я тихо.
Николай медленно разжал кулаки, посмотрел на свои ладони, потом снова сжал.
— Ламздорф, — произнес он, и в этом имени было столько яда, что можно было отравить полк гусар. — Сегодня на уроке чистописания. Миша… он старался. Честно старался. Но у него почерк… курица лапой лучше пишет.
Знаю. Видел я эти каракули. У Романовых вообще с каллиграфией беда, генетическая, видимо.
— Он выводил твердый знак. «Ъ». Ошибся в нажиме. Клякса вышла и хвостик кривой.
Николай замолчал, набирая воздух. Ему было физически больно это говорить.
— Генерал взял линейку. Ту, тяжелую, самшитовую, с бронзовым кантом. И по пальцам. По фалангам. Три раза. Со всей силы.
У меня внутри что-то оборвалось.
— По правой? — уточнил я, уже зная ответ.
— По правой. У Миши кисть распухла, как подушка. Он перо держать не может, ложку за обедом в кулаке зажимал, как мужик, потому что пальцы не гнутся. А этот… — Николай сглотнул, — этот старый упырь стоял над ним и улыбался. Говорил, что «боль укрепляет память».
Я смотрел на будущего императора и видел, как в нем закипает та самая, знаменитая романовская ярость. Я читал про нее в мемуарах. Николай I умел смотреть на людей так, что они падали в обморок. Сейчас этот взгляд формировался прямо передо мной.
— Я хотел пойти к нему, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прямо сейчас. Взять что-нибудь тяжелое…
Николай сделал жест рукой — резкий, хватательный, будто сжимал чье-то горло.
— … и объяснить ему. Раз и навсегда. Чтобы он больше никогда не смел трогать Мишу.
Ситуация была патовая.
Если Николай сейчас сорвется, ворвется в покои Ламздорфа и устроит мордобой, последствия будут катастрофическими. Генерал только этого и ждет. Он напишет слезную депешу Александру: «Ваше Величество, ваши братья совершенно отбились от рук, они опасны, нападают на учителей, нужен строжайший карцер и изоляция».
И Александр поверит. Или сделает вид, что поверил. И тогда прощай, мастерская. Прощай, прогрессорство. Николая запрут, меня вышлют или вздернут. И обоих будут бить еще сильнее, в назидание.
Я не мог вмешиваться напрямую. Михаил — не мой ученик. Я для него — пустое место, «Макс-истопник». Лезть к Великому Князю с советами через голову официального воспитателя — это верный способ укоротить себе жизнь.
Но я мог вооружить Николая. Не штуцером, а чем-то более убойным в дворцовых интригах.
— Сядьте, — сказал я жестко.
Николай дернулся, словно хотел возразить, но послушался. Привычка подчиняться команде наставника сработала быстрее обиды.
— Вы сейчас хотите пойти и набить ему морду. Благородно. По-гусарски. Но глупо.
Он вспыхнул:
— Ты не видел его рук, Максим!
— Тише! — я поднял ладонь. — Я верю. Я знаю, что это больно. Но подумайте: почему Ламздорф это делает? Думаете, ему так важен твердый знак? Или каллиграфия?
Николай нахмурился.
— Он садист. Ему нравится мучить.
— Именно. Ему нравится реакция. Ему нравится видеть страх в глазах ребенка. Ему нравится, когда Миша плачет, когда он сжимается в комок, когда вы, Николай Павлович, белеете от бессильной злобы. Он этим питается. Как вампир кровью, он питается вашими эмоциями. Это дает ему чувство власти.
Я подошел ближе, глядя ему прямо в глаза.
— Если Михаил сейчас покажет, что ему больно, если вы устроите скандал — генерал победит. Он получит свою порцию удовольствия. И завтра он ударит снова, потому что это работает. Кот играет с мышью, пока мышь пищит и бегает.
Николай молчал. Желваки на его скулах перестали ходить ходуном, взгляд стал более осмысленным. Он начинал слушать.
— И что делать? — спросил он глухо. — Терпеть? Смотреть, как он калечит брата?
— Нет. Не терпеть. Воевать. Но не кулаками, а головой.
Я присел на корточки перед ним, чтобы наши лица были на одном уровне.
— Мы сменим тактику. Лишим его корма.
— Как?
— Сделайте из Михаила зеркало. Или камень. Научите его быть… скучным.
Николай удивленно приподнял бровь.
— Скучным?
— Идеально, тошнотворно скучным. Послушным. Безупречным. Когда Ламздорф рядом — Михаил должен превращаться в заводную куклу. «Да, генерал». «Слушаюсь, генерал». «Виноват, генерал». Никаких слез. Никаких возражений и страха в глазах. Пустота.