Я видел, как шестеренки в голове Николая начали вращаться. Он был умным парнем. Он понимал механику не только железа, но и людей.
— Если он не будет получать то, чего хочет, ему это быстро надоест, — пробормотал он.
— Точно. Представьте, что Ламздорф бьет по клавише, ожидая звука, а звука нет. Тишина. Раз ударит, два… А потом ему станет скучно. Садисту неинтересно мучить манекен. Он ищет живое.
Николай потер подбородок.
— Миша вспыльчивый. Ему трудно сдержаться.
— Объясните ему, что это игра. Военная хитрость. Скажите, что он — разведчик в тылу врага. Его задача — не выдать себя. Пусть внутри он материт генерала последними словами, пусть представляет, как тот горит в аду. Но снаружи — лед.
Я положил руку ему на колено.
— Это не трусость, Ваше Высочество. Это броня. Змею не побеждают, пытаясь перекусить её зубами. Ей просто не дают повода ужалить. Пусть он станет скользким, гладким и неуязвимым. Пусть генерал ищет зацепку и не находит её. Это взбесит Ламздорфа больше, чем любой ваш скандал.
Николай медленно кивнул. В его глазах загорелся новый огонек — не ярости, а азарта. Он увидел решение и схему.
— А когда Ламздорфа нет… — продолжил я.
— … пусть живет как хочет, — закончил за меня Николай. — Пусть орет, бегает, ломает стулья. Главное — не при нем.
— Да. Разделите мир на две части. В одной — театр для старого дурака. В другой — свобода. Вы сохраните ему психику, Николай. И руки.
Утро началось как обычно не с кофе, а с новостей от «дворового радио». Всегда молчаливый Кузьма, сегодня с самого порога излучал какую-то хитрую, почти заговорщицкую вибрацию. Он возился у верстака, протирая ветошью тиски, и то и дело косился на меня, явно ожидая вопроса.
Я не выдержал первым.
— Ну, выкладывай, — буркнул я, проверяя центровку сверла. — Чего ты мнешься, как девка на выданье?
Кузьма расплылся в улыбке, обнажив крепкие, хоть и желтые от табака зубы.
— Да так, герр Максим… Слух прошел. Говорят, Его Высочество Николай Павлович вчерась в библиотеке с младшим братом сидели. Часа два, не меньше.
Я замер, не донеся сверло до дерева. Два часа? Обычно уроки заканчиваются быстрее, а добровольно сидеть над книгами Романовы не рвутся, если это не фортификация.
— И что? — спросил я, стараясь выглядеть равнодушным. — Учатся дети. Дело богоугодное.
— Так оно… — Кузьма понизил голос, словно мы обсуждали государственную измену. — Лакеи сказывают, смех оттуда слышался. Тихий такой, но веселый. И Михаил Павлович, говорят, вышел оттуда не зареванный, как обычно после генерала, а… задумчивый. Спокойный, будто ему пряник медовый дали, а не очередной нагоняй.
Смех. В библиотеке, которая обычно служит местом пыток латынью и древнегреческим. Это было интересно.
Весь день я ходил сам не свой. Работа валилась из рук. Я гонял в голове наш вчерашний разговор. Как четырнадцатилетний пацан пересказал мою лекцию про «зеркало» и «скуку» двенадцатилетнему брату? Смог ли подобрать слова? Или, как это часто бывает с подростками, упростил все до банального «терпи, казак, атаманом будешь»?
Мне было важно знать. Это был тест не для Михаила, а для самого Николая. Тест на педагогическую зрелость. Если он сумел объяснить стратегию пассивного сопротивления ребенку, которого бьют, значит, он понял суть управления куда глубже, чем я надеялся.
Вечер опустился на Зимний дворец синей, морозной вуалью. Мастерская наполнилась тенями, пляшущими от дрожащего пламени свечей. Потап с Кузьмой ушли, оставив меня наедине с недоделанным шомполом и собственными мыслями.
Дверь скрипнула.
Николай вошел тихо. Он снял шинель, аккуратно повесил её на гвоздь и прошел к своему месту. Взял в руки деталь курка, которую мы начали вчера, повертел на свету, оценивая фронт работ.
Я молчал. Ждал. Нельзя лезть под кожу, когда там идет какой-то важный внутренний процесс.
Пять минут мы работали в полной тишине. Только шуршание напильника о сталь да треск уголька в печи. Эта тишина не была тягостной. Она была плотной, как хорошо подогнанная деталь.
— Я рассказал Мишке про шестеренки, — вдруг произнес он, не отрываясь от работы.
Я отложил инструмент. Поднял бровь, хотя он этого не видел:
— Про шестеренки? Я вроде говорил про зеркало.
Николай отложил деталь и посмотрел на меня. В его глазах, сейчас стояла какая-то странная, пыльная усталость. Мудрость, которой не должно быть в четырнадцать лет.
— Зеркало он бы не понял, Максим. Зеркало — это абстракция. А Мишка… он конкретный. Ему нужно то, что можно потрогать.