Он невесело усмехнулся уголком рта.
— Я сказал ему: Ламздорф — это шестеренка. Большая, старая и ржавая шестеренка в огромном механизме. Она скрипит, визжит, её плохо смазали при рождении. У неё кривые, острые зубцы. И если ты, дурак, суешь между ними свои пальцы — тебя зажует. Перемелет кости и не заметит. Не потому что она злая, а потому что она — железяка. Крутится и крутится.
Я слушал и чувствовал, как у меня по спине бегут мурашки. Это было гениально. Он взял мою сложную психологическую концепцию и перевел её на язык нашего сарая, на язык, который был понятен в это время.
— И что Михаил? — спросил я тихо.
— Слушал, открыв рот. Я сказал ему: стой в стороне, Миша. Смотри, как она вертится. Если надо — капни масла, скажи «слушаюсь», чтобы не скрипела так сильно. Но внутрь не лезь. Пусть она крутится впустую, мимо тебя. Ты — инженер, ты выше железки.
Мальчишка создал свою метафору. Понятную, жестокую и абсолютно точную для их реальности.
— А он спросил… — Николай замялся, теребя пуговицу на манжете, — … он спросил: «А что, если я хочу эту шестеренку сломать? Взять лом и — хрясь!».
Вполне естественное желание для пацана, которого бьют линейкой.
— И что вы ответили?
Николай выпрямился, и в его осанке промелькнуло что-то царственное.
— Я ответил: чтобы сломать механизм, нужно сначала понять, как он работает, брат. Найти уязвимое место. Шпонку выбить или вал перепилить. А для этого нужно стоять рядом и смотреть, изучать, а не лежать под ним с раздавленными пальцами и орать от боли. Мертвый инженер механизм не починит и не сломает.
Я медленно кивнул. Это были мои слова, сказанные ему месяцы назад, в самом начале нашего знакомства, когда я объяснял принципы работы парового котла. Но теперь они вернулись ко мне бумерангом, пройдя через призму его личного опыта. Он не просто запомнил. Он осознал.
— Мишка обещал, — сказал Николай, глядя мне прямо в глаза. — Обещал быть умным. Не храбрым, а умным. Это ведь правильно, Максим? Быть умным, а не героем?
— Это самое правильное, что можно придумать в нашей ситуации, Ваше Высочество, — ответил я, чувствуя, как в горле встает предательский ком.
Мне пришлось отвернуться к верстаку, якобы чтобы поправить фитиль в лампе. Глаза защипало. Черт возьми, я становлюсь сентиментальным.
Я думал о том, что в той истории, откуда я пришел, Николай и Михаил тоже были близки. Но там их объединяла казарма, муштра и общий страх перед отцом, перед ответственностью. Они были шестеренками, которые система подогнала друг к другу ударами молотка.
А здесь… Здесь, в этом пыльном сарае, пропахшем металлической стружкой, рождалось что-то иное. Братство, основанное не на крови и не на страхе, а на понимании. На тихом, осознанном инженерном сопротивлении. Они учились не прогибаться под систему, а разбирать её на части.
И я вдруг отчетливо понял: если я смогу сохранить это, если Николай вырастет человеком, который защищает слабых не кулаком и окриком, а умом и расчетом… То все оно того стоило. И тот офицер с хрустнувшей шеей в подвале, и горящий дом, и мой ночной кошмар, и риск закончить жизнь на эшафоте. Все это — допустимая цена за одного умного императора.
Николай вздохнул, стряхнул с себя оцепенение и снова взял в руки напильник.
Вжик. Вжик.
Звук металла о металл наполнил мастерскую. Мы работали плечом к плечу, не говоря больше ни слова.
Герр Карл Иванович влетел в нашу обитель как шаровая молния, которой приделали ноги и нарядили в сюртук. Вид у управляющего был такой, словно он только что лично видел всадников Апокалипсиса, и те потребовали у него отчёт по дровам за прошлый квартал. Он запер дверь, привалился к косяку и начал хватать ртом воздух, пуча глаза так, что я всерьёз испугался за его сосуды.
— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая с лысины парик и начиная обмахиваться им как веером. — Беда! Генерал… Ламздорф… он вызвал Михаила Павловича! Внеурочно!
Я, сидевший над чертежом затвора (чисто теоретическим пока, но мечтать не вредно), выронил грифель. Он покатился по столу и со стуком упал на пол.
— Когда? — спросил я, чувствуя, как в желудке снова начинает ворочаться холодный ком.
— Только что! — взвизгнул Карл. — Велел принести тетради по чистописанию и арифметике за всю неделю. Сказал: «Хочу проверить усердие». А лицо у него при этом было… о, майн гот, словно он собирался эти тетради жрать вместе с учеником!
Я медленно поднялся.
Это была ловушка. Подлая «ламздорфовская» ловушка. Он почувствовал, что теряет контроль. Тишина и послушание, которые мы устроили ему в последние дни, не успокоили зверя, а лишь раздразнили его. Он искал повод. Он хотел крови. И выбрал самое слабое звено — двенадцатилетнего мальчишку, у которого нервы натянуты как струны.