Если Миша сейчас сорвётся… Если он огрызнётся, если швырнёт чернильницу или просто посмотрит на генерала с той самой романовской ненавистью… Всё рухнет. Ламздорф получит свой повод, устроит показательную порку, запрёт обоих братьев, а меня, как «дурное влияние», сотрёт в порошок.
— Николай знает? — спросил я.
— Нет! Его Высочество на верховой езде. Миша один пошёл.
Один. Без старшего брата и без поддержки. Маленький мальчик против старого садиста с линейкой.
Я подошел к окну. Там, во дворе, было сыро и серо. Где-то в недрах дворца сейчас шла битва. Битва не на кулаках, а на выдержку. Я представил себе Михаила: рыжего, веснушчатого, сжимающего кулачки так, что ногти впиваются в ладони. Вспомнил слова Николая: «Мертвый инженер механизм не починит».
«Держись, пацан, — мысленно взмолился я. — Просто будь скучным. Будь серым. Будь мебелью. Не дай ему увидеть тебя настоящего».
Минуты текли, как густой мед. Карл Иванович мерил шагами мастерскую, бормоча что-то по-немецки и поминая всех святых от Лютера до папы Римского. Я сидел неподвижно, глядя на огонь в печи. Мой «педагогический эксперимент» сейчас проходил краш-тест в реальных условиях, и от этого зависела не оценка в дневнике, а очень многое.
Прошел час. Потом еще двадцать минут.
Дверь снова распахнулась. Карл Иванович, который успел выбежать на разведку, вернулся. Но теперь его лицо выражало не панику, а глубокое, почти религиозное недоумение. Он выглядел как человек, который увидел, как вода превратилась в вино, но вино оказалось кислым.
— Ну? — гаркнул я, не в силах больше терпеть.
Управляющий развел руками и плюхнулся на табурет.
— Отпустил, — выдохнул он.
— Живого?
— И невредимого. Ни единого удара. Ни карцера. Даже криков не было.
Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи, начало отпускать, сменяясь злой радостью.
— Рассказывайте, — потребовал я. — В деталях.
Карл Иванович почесал лысину, водрузил парик на место (правда, задом наперёд, но я не стал его поправлять) и заговорил шёпотом:
— Лакей, что у дверей стоял, сказывал… Генерал тетради листал долго. К каждой закорючке придирался. Прямо под лупой рассматривал. И всё ждал.
— Чего ждал?
— Что Михаил Павлович вспылит. Или оправдываться начнет. Или заплачет. А мальчик стоял… как истукан. Прямо, руки по швам. На любой вопрос отвечал: «Виноват, ваше превосходительство», «Исправлюсь, ваше превосходительство», «Как прикажете». Голос ровный, глаза пустые.
Я усмехнулся. Работает. Черт возьми, работает! Зеркало отразило удар.
— Генерал даже линейку со стола взял, — продолжил Карл, округляя глаза. — Постукивал ею по ладони. Ходил вокруг мальчика кругами, как акула. Спрашивал, не болен ли он, раз такой тихий. А тот: «Здоров, ваше превосходительство. Просто осознал свои ошибки и стремлюсь к благонравию».
Представляю лицо Ламздорфа. Он, наверное, решил, что ребенка подменили инопланетяне. Или иезуиты.
— И что в итоге?
— В итоге генерал швырнул тетрадь на стол и рявкнул: «Вон!». Сказал, что ему тошно смотреть на такое лицемерие (хотя где там лицемерие, если всё чисто?), и велел убираться. Скучно ему стало, герр Максим. Понимаете? Ему стало скучно жрать того, кто не дергается.
— Браво, — тихо сказал я. — Ай да Миша.
Карл Иванович покачал головой, все еще не веря в чудо.
— Только вот… генерал теперь ходит сам не свой. Он зол, герр Максим. Он чует неладное. Раньше братья грызлись, жаловались, а теперь — как по нотам играют. Ламздорф не дурак. Он поймет, что кто-то дирижирует. — Он с прищуром посмотрел на меня.
Улыбка сползла с моего лица.
Старый немец был прав. Абсолютно прав. Я выиграл тактическую стычку, спас пальцы Михаила от линейки, но стратегически я подставился.
Ламздорф — параноик со стажем. Внезапное «исправление» обоих воспитанников, их слаженность, их одинаковая манера защиты — для него это сигнал тревоги. Он начнет искать кукловода. И искать будет не среди учителей латыни, а там, где недавно появился новый, мутный элемент.
Во флигеле. Там, где сидит «немецкий инженер» без паспорта.
Мы загнали его в угол скукой, но загнанная крыса прыгает на горло. Теперь он не будет искать поводов для наказания детей. Он будет искать способ устранить источник их «умственного разложения». Меня.
Я вскочил и прошелся по мастерской. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Сидеть и ждать следующего удара нельзя. Инициатива пока у нас, но она тает, как снег в апреле. Нужно бить. Сильно, наотмашь, так, чтобы выбить у Ламздорфа почву из-под ног раньше, чем он успеет написать донос.