— Главное, не облажайся, парень, — шептал я одними губами. — Главное, вспомни, как дышать животом.
Тем временем, события продолжались. Вручение знамени. Освящение оружия. Присяга.
Каждый раз, когда Александр поворачивал голову в сторону строя, где стоял Николай, у меня замирало сердце. Заметит? Увидит перемену? Или для него младший брат всё ещё просто «запасной вариант», недотёпа, которого нужно держать в ежовых рукавицах?
Наконец, оркестр грянул что-то бравурное и финальное. Строй рассыпался. Началось то самое броуновское движение мундиров, фраков и аксельбантов, которого я ждал. Офицеры поздравляли друг друга, дамы (да, их тут тоже было предостаточно, где же ещё выгуливать новые шляпки?) щебетали, создавая фон, похожий на птичий базар.
Николай отделился от группы молодых дворян. Он не стал ждать, пока к нему подойдут. Он сам двинулся наперерез свите Императора, но не прямолинейно, а по касательной, обходя грузных генералов, словно эсминец, маневрирующий среди торговых барж.
Он нашёл меня взглядом. Короткий, едва заметный кивок.
Пора.
Я отлепился от колонны. Ноги были ватными, но я заставил их двигаться. Мне нужно было пройти всего метров двадцать, чтобы оказаться на траектории его движения, но эти метры показались мне марафоном по минному полю.
Я шёл, прижимая чехол к груди, как святыню. Вокруг меня мелькали лица — надменные, скучающие, иногда любопытные. Кто-то фыркнул, увидев меня. Кто-то посторонился с брезгливостью. Мне было плевать. Я видел только Николая, который уже почти подошёл к Александру.
Император заметил брата. Остановился. Что-то сказал Аракчееву, стоявшему рядом тенью. Тот кивнул и отошёл на шаг, давая пространство.
— Ваше Величество, — голос Николая, звонкий и твёрдый, прорезал гул толпы. — Позвольте преподнести вам подарок в честь открытия Роты.
Александр улыбнулся. Это была добрая улыбка старшего брата, который ожидает увидеть очередной рисунок или выпиленную лобзиком шкатулку.
— Подарок, Николя? — переспросил он мягко. — Я заинтригован.
Николай обернулся. Я был уже рядом. Вклинился между двумя адъютантами, нагло, по-лакейски, и протянул ему чехол.
Николай принял его уверенно. Рванул завязки. Кожаный чехол упал к ногам, обнажая воронёную сталь и благородный орех.
В толпе повисла тишина. Люди вокруг, знающие толк в оружии, замолчали. Даже Ламздорф, который успел подобраться поближе, вытянул шею, и его глаза превратились в щели.
— Что это? — Александр перестал улыбаться. Он протянул руку и коснулся ложа. — Английская работа? Пёрде? Мантон?
Николай выпрямился, глядя брату прямо в глаза.
— Нет, государь. Это русская работа. Идея, расчёт и исполнение… — он на секунду запнулся, и у меня внутри всё оборвалось. Не вздумай, парень! Не смей! — … мои. При участии тульских мастеров.
Я выдохнул так громко, что стоящий рядом полковник покосился на меня как на умалишённого. Он сказал это. Он не сдал меня.
— Твои? — брови Александра поползли вверх.
Николай перехватил штуцер и, нарушая все правила этикета, ловко взвёл курок, щёлкнув замком.
— Нарезной штуцер, Ваше Величество. Прицельная дальность — пятьсот сажень. Убойная сила — навылет через три сосновых доски. Пуля… особая, — он позволил себе тень улыбки. — Я назвал её «пулей Минье», в честь… одного французского теоретика, чьи труды я изучал.
Боже, какой блеф! Придумать несуществующего теоретика, чтобы прикрыть своё (точнее, моё) авторство. Гениально.
Александр взял штуцер. Приложился. Оценил баланс.
— Пятьсот шагов? — переспросил он недоверчиво. — Николя, ты уверен?
Вот он — момент истины. Секунда, растянувшаяся в бесконечность, когда будущее империи зависело не от баллистики или качества пороха, а от настроения одного конкретного человека, облеченного абсолютной властью.
Александр вертел наш штуцер в руках. Вертел легко, даже небрежно, словно это была не винтовка, способная прошить навылет трех французов, а какая-нибудь диковинная табакерка, подаренная заезжим послом. Он скользнул пальцем по полированному ореху ложа, чуть задержался на казенной части, но в его глазах я не видел ни искры того огня, который зажегся в солдатах на полигоне.
Там была вежливость. Прохладная, светская, но убийственная вежливость монарха, которому в сотый раз показывают «гениальное изобретение» очередного прожектера.
— Детская забава, — наконец произнес он. Голос звучал ровно, бархатисто, предназначенный для ушей свиты, а не для конструктивного диалога. — Мило, Николя. Весьма похвальное усердие в слесарном деле. Но не более.