Он протянул штуцер обратно Николаю.
«Мило».
Это слово резануло хуже ножа. Лучше бы он наорал. Лучше бы сказал, что это ересь, что это опасно, или, что это нарушает устав. С гневом можно спорить, с аргументами можно бороться. Но снисходительное «мило» обесценивало все: бессонные ночи, стертые в кровь пальцы, риск, наш сговор с мастерами, запах гари и свинца. Он просто смахнул наш труд, как крошку с лацкана мундира.
Я перевел взгляд на Николая.
Мальчишку перекосило. Буквально. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а в глазах плескалась такая горькая, такая детская обида, смешанная с яростью, что мне захотелось закрыть его собой. Он ждал признания. Он ждал, что старший брат увидит в нем мужчину, инженера и опору. А получил похлопывание по щеке.
Внутри Николая что-то щелкнуло. Я почти услышал этот звук — как лопается перекаленная пружина.
— Вы не верите мне, брат⁈ — выкрикнул он.
Голос сорвался на фальцет, но в нем было столько боли, что генералы вокруг дернулись. Это было нарушение всего: этикета, субординации, и даже здравого смысла. Великий Князь кричал на Императора посреди манежа, полного людей.
Свита замерла. Воздух сгустился, став вязким, как кисель. Кто-то из адъютантов уронил перчатку, но никто даже не шелохнулся.
Николай сделал шаг к брату. Резко и порывисто, наплевав на приличия. Он схватил штуцер — не взял, а именно вырвал его, прижав к груди, как единственное, что у него осталось в этом мире.
— Поехали на полигон! — потребовал он, глядя Александру в глаза. — Прямо сейчас! Немедленно!
Его трясло. Но это была не дрожь страха. Это была вибрация перегруженного генератора. Я узнал этот тон. Я слышал его там, за Невской заставой, когда ветер рвал полы шинели, а пуля уходила в цель на пять сотен метров.
— Я докажу! — продолжал он, и теперь его голос звенел сталью, отскакивая от сводов манежа. — Я докажу, что это лучшее оружие, которое вы когда-либо держали в руках! Или сошлите меня в монастырь, если я лгу!
Вокруг повисла тишина, в которой слышно было, как где-то вдалеке каркнула ворона. Генералы втянули головы в плечи, стараясь стать невидимыми. Скандал. Неслыханный, чудовищный скандал в благородном семействе.
Александр медленно поднял голову.
Маска благодушного сфинкса сползла. Снисходительность испарилась, уступив место чему-то острому, холодному и очень внимательному. Он смотрел на брата, и его глаза сузились. Я знал этот взгляд. Ох, как я его знал. Именно так он смотрел на меня в своем кабинете под крышей, решая, кто я: полезный инструмент или опасный паразит.
Он взвешивал.
Он видел перед собой не истеричного подростка, а кого-то нового. Кого-то, кто готов поставить на кон свою судьбу ради куска железа и дерева. Такая страсть не подделывается. Такая уверенность не берется из ниоткуда.
Секунда… Пять.
Время растягивалось, как резина, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам. У меня вспотели ладони, сжимающие пустоту. Я молился всем богам физики и механики, чтобы Император не позвал караул.
И тут уголки губ Александра дрогнули. Медленно, едва заметно поползли вверх, складываясь в полуулыбку. Но теперь в ней не было снисхождения. Там был азарт игрока, увидевшего достойную ставку.
— Хорошо, — произнес он тихо, но в этой тишине его услышал каждый. — Покажи мне.
Я выдохнул. Пронесло. Он принял вызов.
Николай резко повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его глазах все еще бушевал шторм — смесь торжества, адреналина и дикого ужаса от собственной дерзости. Он кивнул мне коротко: «Едем».
Я шагнул вперед, готовый подхватить ящик с припасами, но тут пространство за спиной Императора сгустилось.
Из-за широкой спины Аракчеева, словно черт из табакерки, вынырнул Ламздорф. Лицо генерала пошло багровыми пятнами, эполеты подпрыгивали от возмущения. Он понял, что ситуация выходит из-под контроля, что его воспитанник только что перешагнул через его голову и, что хуже всего, Император это позволил.
— Ваше Величество! — прошипел он сдавленно, задыхаясь от собственной желчи. — Я решительно протестую! Это балаган! Недопустимо подвергать Вашу особу риску ради мальчишеских фантазий! Кто знает, что там за самопал…
Александр даже не обернулся. Он просто поднял руку, ленивым жестом отсекая поток генеральского красноречия, и направился к выходу, бросив на ходу адъютанту:
— Коляску. И лошадей для Великого Князя.
Мы выдвигаемся.
Следующие двадцать минут напоминали плохо организованный пожар в борделе во время наводнения. Манеж гудел, адъютанты метались с грацией перепуганных тараканов, пытаясь выполнить противоречивые распоряжения, а генеральские эполеты, казалось, вот-вот начнут искрить от статического электричества, скопившегося в воздухе.