Александр, к его чести, сохранял абсолютное спокойствие человека, который привык двигать полки по карте Европы. Он махнул рукой, требуя сани, и этот жест запустил цепную реакцию. Где-то заскрипели ворота, заржали кони, послышался топот вестовых.
Ламздорф, оправившись от первого шока, решил, что еще не все потеряно, и ринулся в атаку. Он возник перед Императором, красный, как рак, которого забыли вынуть из кипятка, и затараторил, брызгая слюной:
— Ваше Величество! Умоляю! Это чистое безумие! Погода… ветер, грязь… Великий Князь разгорячен, он может простудиться! К тому же, безопасность… Кто проверял этот самопал? А если его разорвет прямо в руках у брата Государя? Я, как воспитатель, не могу допустить…
Александр даже не замедлил шаг. Он шёл к выходу, на ходу натягивая перчатки, и лишь поморщился, словно от назойливого жужжания мухи.
— Матвей Иванович, — бросил он через плечо, не глядя на генерала. — Оставьте. Если Николаю суждено погибнуть от разрыва ствола, значит, такова воля Божья. Но мне почему-то кажется, что сегодня Господь настроен благодушно. Садитесь в сани, генерал. Вы же хотите видеть триумф вашего воспитания? Или его крах?
Ламздорф поперхнулся воздухом, но возразить не посмел. Он лишь злобно зыркнул в нашу сторону и, подхватив полы шинели, потрусил к саням.
Пока дворцовая машина скрипела шестеренками, организуя высочайший выезд, я действовал на автомате. Быстро вернувшись к флигелю, подошёл к нашему ящику, который мы предусмотрительно оставили у входа, и быстро переложил содержимое в глубокие карманы кафтана.
Двадцать патронов.
Мы с Николаем крутили их вечерами, сидя в мастерской при свете огарка. Бумажные мешочки, порох отмерян на аптекарских весах, пули отлиты без единого пузырька воздуха. Это был наш золотой запас. Каждый патрон — маленький шедевр кустарного производства. Я чувствовал их тяжесть сквозь сукно, и эта тяжесть сейчас успокаивала лучше валерьянки. Если слова могут лгать, а люди предавать, то физика — дама честная. Свинцовая пуля либо попадёт в цель, либо нет. Третьего не дано.
Мы вышли на улицу. Сани уже стояли. Император сел в первые, легкие, запряженные тройкой орловских рысаков. Мы с Николаем плюхнулись во вторые.
Ламздорф занял третьи, одинокие сани. Я украдкой глянул на него. Генерал сидел, насупившись, завернутый в шубу до самого носа, но глаза его горели мстительным торжеством. Он уже видел картину нашего позора. В его мире, построенном на уставах и розгах, четырнадцатилетний мальчишка не мог создать ничего путного. Максимум — хлопушку. Он предвкушал этот момент: сейчас мы приедем, Николай выстрелит, пуля упадет в трех шагах, Александр посмеется, а потом… Потом начнется реванш. И уж тогда он, Матвей Иванович, отыграется за все наши «молчаливые бунты» и «скучные лица».
— Трогай! — скомандовал Александр.
Кони рванули с места.
Всю дорогу до заставы мы молчали. Говорить было не о чем. Все аргументы закончились там, в манеже, когда Николай сорвал голос. Теперь говорило только железо. Я смотрел на профиль Великого Князя. Он сидел прямой, как жердь, сжимая штуцер между коленями. Сжатые кулаки выдавали напряжение, но лицо было каменным. Он ушел в себя, в ту самую зону концентрации, где нет ни брата-императора, ни злого воспитателя, а есть только траектория.
Полигон встретил нас унынием и пустотой. Мёрзлая земля, припорошенная грязным снегом, казалась безжизненной пустыней. Ветер здесь гулял свободно, завывая в редких кустарниках, словно голодный волк. Идеальная погода для того, чтобы опозориться или совершить чудо.
У караулки, вытянувшись во фрунт, стояли те же самые солдаты — унтер и его напарник. Видимо, судьба или чья-то злая шутка снова свела нас. Когда они увидели императорский кортеж, их лица вытянулись, а глаза стали круглыми, как юбилейные монеты. Унтер так резко вскинул руку к козырьку, что я испугался, как бы он сам себя не контузил. Бедолаги. Не каждый день к тебе на забытый богом пустырь заваливается половина дома Романовых.
Мы выгрузились. Александр вышел из саней, огляделся, поморщившись от ветра, и вопросительно посмотрел на брата.
Николай не стал ждать отмашки. Он просто шагнул вперёд, снова наплевав на этикет. Сейчас здесь командовал он.
— Мишени! — его голос прозвучал глухо, но четко. — Ростовые щиты. Вон туда, к березе. Как в прошлый раз. Полверсты.
Унтер, который уже набрал воздуха, чтобы гаркнуть что-то уставное, поперхнулся. Он перевел взгляд на Императора, ища поддержки или отмены безумного приказа. Но Александр молчал, с интересом наблюдая за сценой.