Но Николая уже было не остановить. Он не стал ждать аплодисментов или кивков одобрения. Он вошел в ритм.
Приклад ударился о землю. Зубы рванули бумажный патрон. Сплюнуть бумагу. Порох в ствол. Пуля. Шомпол — вжик.
Раз-два-три… Десять секунд.
Я считал про себя, и цифры складывались в музыку. Это была не стрельба, это был конвейер. Взвод курка щелкнул так громко, что Ламздорф вздрогнул.
Приклад в плечо. Выдох.
БА-БАХ!
Снова этот утробный рык. И сразу следом, с задержкой в пару мгновений, до нас донесся звук удара. Сочный, влажный шлепок свинца, вгрызающегося в дерево. Этот звук ни с чем не спутаешь. Так звучит приговор.
— Попадание! — заорал генерал, забыв про субординацию. — Левее центра, на ладонь!
В его голосе уже не было того снисходительного сомнения, с которым они смотрели на нас полчаса назад. Там звенел искренний, незамутненный восторг военного, который всю жизнь воевал гладкоствольными дровами, а теперь увидел бластер.
Николай даже не опустил ствол, чтобы перевести дух. Он работал как автомат. Как тот самый механизм, который сам же помогал собирать, смазывая шестеренки гусиным жиром и собственным потом.
Третий выстрел. Грохот, дым, отдача.
— Попадание! — вопль генерала сорвался на фальцет. — Правее центра! Чуть выше! Есть!
Тишина, наступившая после третьего выстрела, была совсем другой.
Александр сделал едва заметное движение кистью. Адъютант сорвался с места и махнул рукой солдатам.
Те побежали в поле за мишенью. Путь туда и обратно по подмерзшей грязи занимал минут пять. Пять бесконечных минут, в течение которых никто не произнес ни слова.
Ламздорф стоял чуть поодаль, и вид у него был такой, словно он только что проглотил живую жабу, и теперь она шевелилась у него в желудке. Его лицо посерело, губы шевелились в беззвучной ругани. Он понимал, что происходит крах его картины мира, но отказывался это принять.
Александр же молча смотрел на носки своих начищенных сапог и методично барабанил пальцами по золотому набалдашнику трости. Тук-тук-тук. Ритм размышления. Ритм принятия решения.
Наконец солдаты вернулись. Они тащили щит вдвоем, тяжело дыша и скользя по глине.
Мишень положили прямо к ногам Императора, в грязь. Грубая сосновая доска в три пальца толщиной.
В ней зияли три дыры.
Не просто дыры — рваные раны. Входные отверстия были аккуратными и круглыми, словно просверленными. Но вокруг выходных щепа торчала во все стороны, как лепестки чудовищного деревянного цветка. Пуля Минье, разворачиваясь при ударе, превращала дерево в щепки.
Три попадания легли кучно. Треугольником. Одна в центре, две по бокам. Расстояние между крайними пробоинами — меньше полуметра. Полметра на полверсты.
Это была не случайность. Это была система.
Свита подалась вперед. Генералы забыли про осанку и вытянули шеи, разглядывая доску, как дикари разглядывают пролетающий самолет. Кто-то присвистнул.
Александр медленно наклонился. Он снял перчатку — белая лайка осталась висеть в левой руке — и коснулся мишени голой ладонью. Провел пальцем по шершавому дереву. Засунул мизинец в рваное отверстие, проверяя его глубину и разрушительную силу.
Он долго смотрел на доску. Очень долго. Казалось, он изучает каждую щепку, каждое волокно.
Потом он выпрямился. Но посмотрел он не на Николая.
Его взгляд уперся в меня.
Я стоял в стороне, стараясь слиться с пейзажем, но от этого взгляда спрятаться было невозможно. В нем не было ни снисхождения, ни того скептицизма, с которым он встретил нас в манеже. В нем читалось понимание матерого хищника, который вдруг почуял запах крупной, очень крупной добычи. Александр понял, что перед ним не детская игрушка и не случайная удача дилетанта.
— Что это? — тихо спросил он.
Голос был спокойным, но я нутром почуял, как вся мощь Российской Империи, вся ее бюрократическая, военная и политическая машина сжалась в пружину за этим простым вопросом. В этих двух словах уместился вопрос стоимостью в целую эпоху.
Я выдержал этот взгляд.
В физике есть понятие критической массы. В дипломатии — casus belli. А в отношениях с самодержцами есть момент, когда ты либо опускаешь глаза и становишься мебелью, либо смотришь в ответ и становишься… проблемой. Или решением.
Александр I Павлович умел смотреть так, что у гвардейских полковников подгибались колени. Это был не гнев, нет. Гнев — это эмоция, а эмоции — удел слабых. Это была вивисекция. Он разбирал тебя на запчасти, взвешивал каждый винтик твоей души, проверял на излом волю и оценивал КПД совести.