Так будет правильно. Так безопаснее.
Ночь опустилась на дворец тяжелым, ватным одеялом. Я работал при свете двух свечей, тени от которых плясали по стенам.
Иногда мне казалось, что одна из теней отделяется от стены и смотрит на меня.
Я дергался, оборачивался. Никого. Только старые верстаки и запах перегоревших углей.
Мысли, которые я гнал от себя днем, ночью полезли из всех щелей, как тараканы.
Подвал. Пожар. Труп офицера со сломанной шеей.
Я понимал, что два эти события — наш триумф на полигоне и мое преступление в подвале заговорщиков — сейчас движутся параллельными курсами. Как два поезда. И если они встретятся…
Тайная полиция. Они нашли тела. Они наверняка нашли следы поджога.
Они будут рыть. И рано или поздно выйдут на «алкаша с псарни». А от него ниточка потянется сюда, во флигель.
Если они придут ко мне раньше, чем я успею закрепиться в статусе «полезного человека» для Императора… взрыв будет такой, что от герра фон Шталя не останется даже мокрого места. Меня просто сотрут.
Я посмотрел на лежащий передо мной штуцер номер два. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке.
Это мой страховой полис. Мой бронежилет.
Чем быстрее Александр поймет ценность этого куска металла, тем больше у меня шансов выжить. Императоры прагматичны. Они не убивают курицу, несущую золотые яйца, даже если у этой курицы грязные лапы и сомнительное прошлое.
Мне нужно стать незаменимым. Не просто «тем парнем, который учит Николая стрелять», а носителем уникального знания. Человеком-ключарем от будущего.
К утру у меня было готово три листа убористого текста и два листа чертежей. Я перечитал. Звучало убедительно. Даже немного слишком умно для девятнадцатого века, но спишем это на «прусский педантизм».
Я спрятал бумаги в свой тайник под половицей, рядом с деньгами и тем самым серебряным рублем.
Спать не хотелось совершенно. Нервное напряжение перешло в фазу тупого, звенящего бодрствования.
Я рассчитывал на два дня. Сорок восемь часов форы, чтобы привести нервы в порядок, подчистить хвосты и подготовить речь, достойную Цицерона на минималках. Святая наивность человека двадцать первого века, привыкшего к регламентам и Google Calendar. В этом времени буря не сверяется с расписанием. Она просто выбивает ногой дверь.
Всё произошло буквально на следующее утро.
Сон был рваным. Мне снилось, что я пытаюсь собрать затвор винтовки, но детали превращаются в скользких червей, а над ухом кто-то настойчиво шепчет: «Твой код не компилируется, Макс. Ошибка в строке 1810».
Пробуждение вышло в стиле голливудского боевика, только без попкорна и спецэффектов.
ГРОХОТ.
Звук был таким, будто в флигель въехала упряжка бешеных ломовых лошадей.
Я подскочил на лавке, сердце ухнуло куда-то в район желудка и там замерло. Спросонья мозг выдал спасительную мысль: «Печь взорвалась?». Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.
Моя дверь — добрая, дубовая дверь, которую я собственноручно запирал на тяжёлый кованый засов — с жалобным треском слетела с петель. Она рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли, в котором заплясали пылинки в лучах утреннего света.
На пороге стояли двое.
Никаких улыбок, никаких «здрасьте, можно войти?».
Они были в тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах. Без эполет, без позументов, без единого блестящего знака различия, за который мог бы зацепиться глаз.
Люди, чья работа — ломать судьбы также легко, как они только что сломали мою дверь.
Я сидел на краю лавки, в одной исподней рубахе, босой, взъерошенный, и чувствовал себя бесконечно жалким. Весь мой пафос «инженера будущего», вся моя «прусская педантичность» испарились. Сейчас я был просто заспанным мужиком, к которому вломились волки.
— Максим фон Шталь. — не спросил он. Просто сказал.
Голос был сухим и лишённым даже намёка на интонацию. Так зачитывают приговор, так объявляют номер рейса. Ни злобы, ни интереса. Просто сверка данных.
Я попытался сглотнуть, но горло пересохло так, будто я неделю жевал песок.
— Я… — собственный голос показался мне чужим и скрипучим.
— Именем Его Императорского Величества, — произнёс он, глядя на меня, — вы арестованы.
Глава 7
Сопротивляться было глупо. Я понимал это с той же кристальной ясностью, с которой осознавал законы термодинамики. Любое резкое движение, любой окрик или попытка забаррикадироваться дверным проемом сейчас, когда на меня смотрят две пары внимательных глаз, превратили бы меня из «подозреваемого» в «труп при попытке к бегству».