Вопрос прозвучал буднично, как «почем нынче овес». Но я знал, что это капкан. Та самая ночь. Ночь пожара.
— Спал, — ответил я хрипло. — У себя во флигеле.
Военный хмыкнул. Коротко и зло.
— Ложь, — сказал он. — Привратник Егор показал, что вы покидали территорию дворца примерно в одиннадцать часов вечера. Вернулись под утро. Пьяным.
Егор. Старый дурак Егор. Он не со зла, конечно. Просто когда тебя спрашивают такие люди, ты вспомнишь даже то, чего не было, лишь бы отстали.
— Я выходил подышать, — быстро поправился я. — Плохо спалось.
— Подышать? — чиновник склонил голову набок. — В одиннадцать ночи? В такую погоду? И дышать вы пошли не в сад, а за ворота?
— Захотелось… к людям. В город.
— С кем вы встречались? — военный подался вперед, уперев локти в столешницу. — Кто был тот человек в сером армяке, что ждал вас у калитки?
— Никого не было. Я шел один.
— Егор видел, — отрезал офицер. — Видел, как вы говорили. Как о чем-то спорили. И вы ушли вместе. Имя!
Он гаркнул так, что пламя свечи на столе метнулось в сторону.
— Я не помню, — я старался смотреть ему в переносицу, не отводя глаз. — Может, и был кто-то. Попросил огня. Или денег. Я был… не в себе. Выпил лишнего еще днем.
— Вы знакомы с господином Бестужевым? — вдруг спросил чиновник, назвав фамилию, которую я слышал впервые в жизни (или слышал в учебниках истории, но сейчас она мне ничего не говорила).
— Кем? — я искренне удивился. — Нет. Впервые слышу.
— А с поручиком Щербатовым?
— Нет.
Вопросы посыпались градом. Фамилии, звания, даты. Они кружили вокруг одной темы, как коршуны. Они пытались нащупать связь. Связь между мной, безродным механиком, и кем-то еще. С подпольем. С заговором.
— Зачем вы ходили в дом на Охте? — вдруг выстрелил военный. — Тот, что сгорел дотла?
Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручеек пота.
Они знают про дом. Знают, что он сгорел.
— Я не был ни на какой Охте, — твердо сказал я. — Я был в трактире.
— В каком?
— Не помню названия. Грязная дыра где-то у рынка.
— Где именно? Кто вас видел? Половой? Хозяин?
— Я же говорю — был пьян! — я добавил в голос нотки истерического раздражения. — Нажрался, как свинья! Память отшибло! Очнулся в канаве, пришел домой. Какая Охта? Какие поручики? Я печи чиню, господа! Я винтовки делаю!
Чиновник что-то пометил в листе. Перо скрипело противно, как ноготь по стеклу.
— Винтовки… — протянул он задумчиво. — Интересные винтовки.
Он достал из папки какой-то обгоревший клочок бумаги. Маленький, черный по краям. Положил на стол.
Я присмотрелся. Это был кусок карты. Там были видны линии, которые я выводил на карте. Видимо, той самой, для заговорщиков, когда пытался отвлечь внимание и которую потом якобы сжег. Она не сгорела до конца. Огонь пощадил именно этот кусок. И там, среди линий коридоров дворца, угадывался мой почерк. Характерные угловатые стрелки.
— Это нашли на пепелище, — тихо сказал чиновник. — Странно, правда? Обгорелый план Зимнего дворца. В доме, где нашли два трупа. Один со сломанной шеей, другой — задохнувшийся. И почерк… удивительно похож на те записи, что мы изъяли у вас сегодня.
Я молчал. Крыть было нечем. Это был шах. Не мат, но очень близко к нему.
— Вы убили их? — спросил военный. В его глазах не было осуждения, только интерес.
— Я никого не убивал, — повторил я свою мантру. — Я не знаю, о чем вы. Я механик. Пью, бывает. Но не убиваю.
— А деньги? — чиновник подбросил медную монету на ладони. — Крови на них нет, мы проверили. Но вот незадача… Убитый офицер обязательно расплачивался с информаторами.
— Это мое жалование! У меня таких монет полный тай… — я прикусил язык. Едва не сдал тайник. — Полный кошель был. Эти вот последние остались.
Они переглянулись. В их взглядах читалось: «Врет. Нагло и глупо врет».
Но доказательств не было. Прямых. Никто не видел что именно я был в том здании, что именно я поджигал. Никто не видел, как я ломал шею. Егор подтвердил только выход. Обгорелая бумажка — косвенная улика, почерк можно подделать, да и мало ли кто рисует планы дворца «по памяти».
Им нужно было признание. Чистосердечное. Связь с цареубийцами.
— Послушайте, фон Шталь, — голос чиновника стал вкрадчивым, почти ласковым. — Мы ведь все равно узнаем. Дыба развязывает языки лучше вина. Испанский сапог делает память удивительно ясной. Зачем вам это? Признайтесь, что вы были связным. Что вас заставили. Что вы случайно оказались там. Мы учтем.
Я посмотрел на него и вдруг успокоился.
Если бы у них было что-то, кроме догадок и обгорелой бумажки, я бы уже точно висел на дыбе. Они блефуют. Они пытаются взять меня на испуг.