— Я механик, — сказал я устало. — Служу Его Высочеству Николаю Павловичу. В ту ночь я напился. Заметьте, уже после занятий! Жутко, по-русски напился. Стыдно, но факт. Больше мне сказать нечего. Хоть режьте.
Военный зло сплюнул на пол.
— Упрямый немец, — прорычал он. — Ничего. Посидишь в каменном мешке недельку на воде — вспомнишь и название трактира, и имя друга. Уведите!
Меня снова поволокли по коридорам. Обратно в сырость, в темноту. Дверь захлопнулась.
Я сполз по стене на солому. Сердце все еще колотилось, но разум оставался холодным.
Они не знают главного. Они думают, я пешка в чужой игре. Шпион или связной. Они не знают, что я играю свою партию. И пока они ищут заговорщиков, мои штуцеры лежат в кабинете у Императора.
Это была гонка. Кто успеет первым? Тайная канцелярия, чтобы сломать меня? Или Александр, чтобы понять ценность того, что я ему дал?
Я закрыл глаза и представил себе прицельную планку. Мушка в прорези. Вдох. Выдох.
Надо просто перетерпеть.
Третьи сутки в каменном мешке научили меня одной простой истине: время — понятие относительное. Когда ты пишешь код под дедлайн, час пролетает как минута. Когда ты сидишь в сыром подвале Зимнего, слушая, как где-то капает вода, минута растягивается в век.
Мой организм перешел в режим энергосбережения. Я лежал на соломе, смотрел в потолок, покрытый плесенью, похожей на карту неизвестного материка, и пытался не думать о еде. Желудок уже перестал урчать и просто тихо ныл, сворачиваясь в узел.
Я ждал. Ждал скрипа засова, за которым последуют либо очередные вопросы про «дом на Охте», либо что-то похуже. Дыба, кнут, испанский сапог — фантазия у местных заплечных дел мастеров была богатая, а анатомию они знали лучше иных хирургов.
Лязг железа прозвучал неожиданно громко.
Я дернулся, сел, спиной упираясь в холодную кладку. Дверь со стоном отворилась внутрь. Желтый свет факела из коридора резанул по глазам, привыкшим к полумраку. Его воткнули в стену с моей стороны.
На пороге стоял человек.
Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо, и почувствовал, как сердце пропускает удар.
Не палач в кожаном фартуке. Не следователь с крысиным лицом.
В камеру вошел Александр I.
Он был один. Ни свиты, ни охраны, ни даже верного Аракчеева за плечом. Одет просто, почти по-граждански: темный сюртук отличного сукна, светлые панталоны, в руках — лайковые перчатки. Если бы не осанка и тот неуловимый ореол власти, который не спрячешь ни под какой одеждой, его можно было бы принять за богатого помещика, решившего осмотреть свои винные погреба.
Император шагнул внутрь. Дверь за ним мягко прикрыли снаружи, оставив нас наедине.
Он огляделся. На его лице промелькнула брезгливая гримаса — ноздри чуть дрогнули, втягивая спертый воздух подземелья. Взгляд скользнул по мокрым стенам, по гнилой соломе и остановился на мне.
Я вскочил. Отряхнул колени, выпрямился, стараясь придать своему мятому, грязному виду хоть какое-то подобие достоинства.
Александр медленно стягивал перчатки. Палец за пальцем. Это движение завораживало. Так хирург готовится к сложной операции или дуэлянт проверяет, не дрогнет ли рука перед выстрелом.
Он молчал. Смотрел на меня своими светлыми, ледяными глазами, и от этого взгляда мне стало холоднее, чем от сырости в камере.
— От твоего ответа, — произнес он наконец, — зависит твое будущее, Максим. Будет оно вообще или нет.
Голос звучал ровно. В нем не было угрозы, не было гнева. Только спокойная констатация факта, как прогноз погоды: завтра ожидается дождь, а у тебя — эшафот. И от этого спокойствия мороз по коже драл сильнее, чем от крика любого фельдфебеля.
Я понял: игры кончились.
Допросы ведут чиновники. Император спускается в подвал лично только в одном случае — когда дело касается его шкуры. Его жизни. Его безопасности.
Значит, Тайная канцелярия раскопала не просто труп. Они нашли нить. Они связали обгорелый план дворца, мое исчезновение и найденные тела в единый узел. И этот узел теперь лежал на столе у Александра с пометкой «покушение на Царя».
Дышать стало трудно. Воздух в камере сгустился.
Александр ждал. Он не торопил меня, не задавал наводящих вопросов. Он просто стоял и смотрел, позволяя тишине давить мне на плечи бетонной плитой.
Я сделал глубокий вдох. Медленный и тягучий, загоняя кислород в самые дальние уголки легких. Как перед прыжком в прорубь. Врать сейчас — самоубийство. Сказать всю правду — про попаданчество, про 2026 год — значит отправиться в сумасшедший дом.