Это молчание системы пугало сильнее, чем крик. Когда на тебя орут — ты существуешь. Когда тебя игнорируют после допросов с пристрастием — ты становишься призраком. Меня вычеркнули из списков арестантов, но еще не вписали обратно в списки живых.
Я отлепился от стены и пошел через двор. Ноги слушались плохо, мышцы затекли от лежания на камнях, и походка выходила шаткой и пьяной.
Дворовые люди, занятые своими делами, при моем появлении замирали. Прачка с корзиной белья вдруг резко свернула за угол. Конюх, чистивший скребницей бок лошади, уставился на меня, забыв закрыть рот.
Никто не подошел. Никто не поздоровался. Но я чувствовал их взгляды спиной, лопатками. Они жгли. Шепотки полетели по двору, как сухие листья: «Вон он… Немца выпустили… Живой… А сказывали, в крепость увезли…»
Слухи в Зимнем дворце распространяются быстрее переписки в Telegram. Все уже знали, что «герра фон Шталя» взяли «зеленые мундиры». И теперь все замерли в ожидании: что дальше? Чумной я или святой? Можно ли со мной говорить, или лучше сразу перекреститься и плюнуть через левое плечо?
Я шел к флигелю, стараясь держать спину прямо. Не сутулиться. Не хромать. Я — инженер, черт возьми, а не беглый каторжник.
Дверь мастерской была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом, запахом металла и стружки. Родные ароматы.
Я толкнул створку и шагнул внутрь.
Кузьма сидел у печи, ворошил угли кочергой. Услышав шаги, он обернулся. Кочерга звякнула об пол.
Он медленно поднялся. Его лицо вытянулось. Он смотрел на меня так, словно я вернулся с того света, причем без обратного билета. В глазах читался суеверный ужас пополам с облегчением.
Ни слова не говоря, он метнулся к столу, схватил большую глиняную кружку и плеснул туда густого, черного чая из закопченного чайника.
— Герр Максим… — только и выдавил он, протягивая мне кружку обеими руками. — Вот. Горяченький.
Я взял чай. Пальцы еще подрагивали, и горячая керамика обожгла кожу, но это была приятная боль.
— Спасибо, Кузьма, — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.
— Мы уж думали… — он махнул рукой куда-то в сторону Петропавловской крепости, не решаясь закончить фразу.
Потап стоял у дальнего верстака. Он не суетился, не бежал с чаем. Огромный тульский мастер просто скрестил руки на груди и смотрел на меня внимательным взглядом.
В этом взгляде было что-то новое. Раньше там было уважение к моему умению держать напильник. Теперь там было уважение к человеку, который побывал в пасти у волка и выбрался обратно с целой шкурой. Он знал, что такое эти подвалы. В Туле мастеровых тоже не пряниками кормили за провинности.
Он медленно, весомо кивнул мне.
Я кивнул в ответ. Мы поняли друг друга без слов. Работаем дальше.
Я сел на табурет. Тело ныло, требуя мягкой перины и горячей ванны, но я знал, что если сейчас расслаблюсь, то просто свалюсь. А сваливаться было нельзя. Да и ванны у меня не было, честно говоря.
Час прошел в каком-то тумане. Я бродил по мастерской, трогал инструменты, гладил холодные стволы винтовок, проверяя, не трогали ли их. Все было на местах. Мой маленький мир уцелел, пока его создатель сидел в аду.
Потом дверь распахнулась с грохотом.
Николай влетел внутрь вихрем. Ни шинели, ни фуражки — он бежал через двор в одном мундире.
Он замер на пороге, увидев меня. Грудная клетка ходила ходуном. Лицо бледное, почти восковое, под глазами залегли такие темные тени, что казалось, их нарисовали углем. Он не спал все эти три дня. Я видел это ясно, как собственный чертеж.
Мы смотрели друг на друга. Секунда, две.
Он жадно вглядывался в мое лицо, осмотрел фигуру — цел ли? Не били ли? Все ли пальцы на месте?
— Живой… — выдохнул он. Одно слово, но в нем было столько облегчения, что у меня самого перехватило дыхание.
Я попробовал улыбнуться, но губы слушались плохо.
— А куда я денусь, Ваше Высочество? Нам еще механику учить и учить.
Он сделал шаг вперед, словно хотел обнять, но сдержался. Не по этикету. Да и мастера смотрят. Но между нами, в этом прокуренном воздухе мастерской, повисла такая плотная тишина, что хоть ножом режь. Это была тишина сообщников. Людей, которые прошли по краю пропасти и удержались.
Мы оба понимали: всё изменилось. Игры в «инженера и ученика» закончились. Теперь это была война. Настоящая, взрослая война, где ставкой была не оценка по чистописанию, а жизнь. И мы в этой войне были в одном окопе.
Николай мотнул головой, отгоняя лишние эмоции, и знаком показал мастерам, чтобы оставили нас. Потап и Кузьма, деликатные, как дипломаты, тут же нашли повод исчезнуть на заднем дворе.