Когда дверь за ними закрылась, Николай рухнул на соседний табурет.
— Что Александр? — спросил я сразу, в лоб. Это был единственный вопрос, который сейчас имел значение.
Великий Князь потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть усталость.
— Молчит.
— Совсем?
— Я ходил к нему дважды, — голос Николая звучал глухо. — Первый раз — сразу, как тебя увели. Вломился в кабинет, орал, требовал объяснить… Он даже глаз от бумаг не поднял. Сказал только: «Не вмешивайся. Иди учи латынь». Ледяным тоном.
Я кивнул. Ожидаемо.
— А второй раз… — Николай поднял на меня глаза. — Второй раз было вчера вечером. Я просто пришел и сел в приемной. Ждал часа три. Аракчеев выходил, косился, но не гнал. Потом вышел Брат. Посмотрел на меня… долго так смотрел. Вздохнул. И просто покачал головой. Ни слова не сказал. Развернулся и ушел во внутренние покои.
— Это хороший знак, — сказал я уверенно, хотя внутри все еще скребли кошки. Процентов шестьдесят я бы дал за успех. Не больше.
— Хороший? — удивился Николай.
— Если бы он решил меня казнить или сослать, он бы тебе сообщил. Чтобы преподать урок. Мол, вот что бывает с твоими дружками-проходимцами. А молчание… Молчание означает, что он думает. Он взвешивает. И пока весы не качнулись в сторону эшафота.
Николай судорожно вздохнул.
— Я думал, я с ума сойду, Макс. Я еще никогда… ни за кого так не боялся. Я думал, все из-за меня. Что я подставил тебя этим штуцером, этой выходкой на полигоне…
Я отвернулся к верстаку. Начал перебирать напильники, раскладывая их по росту, просто чтобы занять руки и спрятать глаза.
В горле встал ком размером с добрую пулю Минье. Проглотить его было решительно невозможно. Четырнадцатилетний пацан, будущий «Жандарм Европы», Николай Палкин, сидел передо мной и признавался, что три дня умирал от страха за своего беспородного учителя.
Я не мог сейчас раскиснуть. Не имел права. Сентиментальность — это роскошь для мирного времени. А мы на войне.
— Бросьте, Ваше Высочество, — хрипло произнес я, глядя на инструмент, который расплывался перед глазами. — Риск был просчитан. Мы знали, на что шли. Главное — результат.
Я резко повернулся к нему.
— Штуцер у него?
— Да. И мишень. Лакей сказал, она стоит в углу кабинета.
— Отлично. Пусть стоит. Пусть мозолит ему глаза.
Я хлопнул ладонью по верстаку, вгоняя себя в рабочий режим.
— Давайте работать, Ваше Высочество. Сопли жевать некогда. У нас ещё два ствола не пристреляны. А Александр Павлович любит конкретику. Если он решит проверить остальные — они должны бить в ту же точку.
Николай посмотрел на меня, моргнул, и на его лице появилась слабая, но настоящая улыбка.
— В ту же точку, — повторил он твердо. — Давай работать.
Четверо суток свободы — это, оказывается, чертовски мало, чтобы выветрить из памяти запах каменного мешка, но вполне достаточно, чтобы снова начать ворчать на жизнь. Человек — скотина адаптируемая. Ещё вчера я был счастлив просто видеть небо без решетки, а сегодня уже с тоской смотрел на фронт работ, который вывалил на меня Карл Иванович.
Управляющий вошёл в мастерскую с видом полководца, планирующего генеральное сражение с энтропией.
— Герр Максим, — начал он, нервно теребя пуговицу на жилете. — У нас катастрофа. Библиотекарь, мсье Жильяр, грозится подать в отставку или повеситься на шнурке от портьер.
— Что случилось? — я отложил напильник, которым доводил боек на втором штуцере. — Крысы сожрали Вольтера?
— Хуже. Камин. Тот, что в малом читальном зале. Он не просто дымит, он извергает сажу, как живой кратер. Корешки редких изданий покрываются налётом! Мсье Жильяр в истерике, говорит, что это варварство убивает французских энциклопедистов.
Я хмыкнул. Работа грязная, пыльная и абсолютно не героическая. Никаких тебе государственных тайн, никаких прорывов в будущее. Просто чистка дымохода.
Но, черт возьми, после трёх дней в каземате, где моим единственным развлечением был подсчет трещин на потолке, даже перспектива выгребать золу казалась подарком. Ручной труд успокаивает. Он понятен. Есть сажа, есть скребок, есть результат. В политике такой ясности не дождёшься.
— Беру, — сказал я, поднимаясь. — Спасем энциклопедистов. Где там мои щетки?
Библиотека встретила меня тишиной и старой бумагой — смесь, которая в любой вселенной означает покой. Однако покой был нарушен сизой дымкой, висевшей под потолком. Камин, огромный мраморный монстр, действительно вел себя неприлично. Огонь в нем горел вяло, а дым вместо того, чтобы улетать в трубу, лениво вываливался в комнату, оседая на золоченых переплетах.