Мсье Жильяр, сухонький старичок в очках, похожих на велосипедные колеса, всплеснул руками при виде меня.
— О, спаситель! — воскликнул он с таким пафосом, будто я принес лекарство от чумы. — Умоляю, сделайте что-нибудь! «История галльских войн» уже почернела!
— Спокойствие, маэстро, — сказал я. — Сейчас сделаем трепанацию вашему пациенту.
Я расстелил ветошь, чтобы не уделать паркет, на который, наверное, ушел годовой бюджет небольшой губернии. Разделся до рубахи, закатал рукава и полез в чрево камина.
Проблема оказалась банальной, как Windows Vista. Оголовок трубы зарос сажей, плюс какой-то умник, видимо, еще при Павле, сложил «зуб» — выступ для отражения тепла — слишком круто. В итоге тяга была обратной при любом порыве ветра.
Я лежал на спине, наполовину засунувшись в топку. Сверху на меня сыпалась черная гадость. В руках у меня был скребок и жесткая щетка.
Шкряб. Шкряб. Шкряб.
Звук успокаивал. Я вошел в тот медитативный ритм, когда мысли отключаются, уступая место чистой механике. Я выгребал нагар, материл криворуких печников прошлого века и чувствовал себя на своем месте.
Никакой Тайной канцелярии. Никаких допросов. Только я и физика горения.
Я так увлекся, что не сразу услышал звук.
Это были шаги. Но не торопливый стук каблуков лакея, не шарканье библиотекаря. Это была мягкая, почти неслышная поступь. Домашние туфли по дорогому паркету.
Кто-то вошел в зал и остановился.
Я замер. Скребок застыл в воздухе. Инстинкт, выработанный за последние недели, завопил: «Опасность!». Но бежать было некуда — я был зажат в каменной глотке камина, как Иона во чреве кита.
Может это всё-таки Жильяр вернулся проверить, не сжег ли я библиотеку?
Я начал пятиться назад, выбираясь из своего убежища. Сначала ноги, потом задница, потом спина. Я выполз на ветошь, перевернулся на четвереньки и поднял голову, стряхивая с волос хлопья сажи.
— Мсье Жильяр, я тут нашел такой затор, что…
Слова застряли в горле.
Передо мной стоял не библиотекарь.
У книжного шкафа, метрах в трех от меня, спиной к окну, стоял Александр I.
Он был в простом домашнем сюртуке, расстегнутом на груди, в мягких туфлях. В руках он держал книгу — толстый том в коричневой коже. Он перелистывал страницы с рассеянным видом, даже не глядя в текст, словно искал там закладку или спрятанную ассигнацию.
Но смотрел он не на книгу.
Он смотрел на меня.
Картина маслом: Император Всероссийский и трубочист. Я стоял на коленях, грязный, как черт, с лицом, перемазанным сажей так, что видны были только белки глаз. Рука сжимала железный скребок, похожий на орудие убийства эпохи палеолита. Рубаха пропотела и прилипла к телу.
Александр медленно закрыл книгу. Тихий хлопок прозвучал в тишине библиотеки громче пушечного выстрела.
Я дернулся было вскочить, отдать честь или даже упасть ниц — черт знает, что полагается делать по этикету в такой ситуации. Но ноги не послушались. Я так и остался стоять на коленях, чувствуя себя полным идиотом.
Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две.
Я искал в его глазах осуждение. Или брезгливость. «Фи, фон Шталь, ты опять в грязи, как свинья». Но там не было и этого.
В его взгляде читалось что-то совсем другое. Странная смесь усталости и… сообщничества.
Он знал. Он знал всё. Про подвал с заговорщиками. Про сломанную шею. Про пожар. Про то, что я не немецкий механик, а черт знает кто. И про штуцер, который теперь лежал где-то у него в кабинете, он тоже всё знал.
Александр чуть наклонил голову. Едва заметно. Это было микродвижение, которое никто другой бы не заметил.
Кивок.
Короткий жест подбородком вниз и вверх.
Это не было прощением. Императоры не прощают — они лишь пересматривают условия. Он не отпускал мне грехи, не говорил, что я хороший парень.
Этим кивком он говорил: «Я видел, понял. Ты сделал грязную работу, которую некому было сделать. Я принял это. Работаем дальше».
Это была печать. Виза на моем личном деле: «Полезен. Оставить».
У меня перехватило дыхание. Я почувствовал, как напряжение, скручивавшее меня в узел последние дни, вдруг лопнуло.
Я медленно кивнул в ответ. Так же коротко. Без подобострастия. Как равный кивает равному, когда они оба знают, что спрятано под ковром.
— Ваше Величество… — шепнул я одними губами, но звук не вышел.
Да и не нужен он был.
Александр на мгновение задержал взгляд на моем чумазом лице, и уголок его губ дрогнул. Не улыбка, а тень улыбки. Ирония судьбы: будущее империи куется руками человека, который чистит печи.