Мальчик медленно поднял на меня глаза без тени сомнения.
— Зачем нам канцелярия? — спросил он спокойно. — У нас в малом охотничьем арсенале, в том, что в третьем запасном коридоре, висят три старых егерских штуцера. Кажется, еще павловских времен. Тяжелые, неудобные, никто ими лет десять не пользовался. Они там пылью заросли так, что их под описью едва видно.
Я замер. Три штуцера — это три замка. Уже готовых и списанных историей в утиль, но главное — живых.
— Карл Иванович, — сказал я. — Ключи у него?
— У него.
— Он побоится, — покачал я головой. — Старик и так на «валерьянке» сидит после истории с учителями. Если мы попросим его выдать казенное оружие без ведома генерал-адъютанта… он решит, что мы готовим дворцовый переворот. Или сразу побежит к Ламздорфу страховать свою шкуру. Старая бюрократическая крыса почует неладное.
Николай усмехнулся. Но это была не его обычная, мальчишеская улыбка. Уголки губ дрогнули едва заметно.
— Он не побежит, Максим.
Николай встал, отряхнул стружку с колен и направился к выходу. У двери он обернулся.
— Я сейчас пойду к нему. И прикажу выдать эти штуцеры.
— Николай, — я шагнул к нему, понизив голос. — Это риск. Если он пикнет…
— Он будет молчать, — перебил он меня.
В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого мы не смогли сковать пружину, но который, похоже, был в избытке в характере этого подростка.
— Я объясню ему разницу, Максим. Разницу между просьбой дворового шута, от которого можно отмахнуться, и прямым приказом Великого Князя. Он немец, он понимает разницу. Если я скажу, что это секрет государственной важности — он язык проглотит. А если нет… Тогда он узнает, что гнев Романовых бывает страшнее гнева Ламздорфа.
Он вышел, не хлопнув дверью, а аккуратно притворив её за собой.
Я остался стоять посреди мастерской, чувствуя смесь восхищения и легкого озноба. Кажется, мой «педагогический эксперимент» зашел куда дальше, чем я планировал. Я учил его физике и баллистике, а он попутно выучил урок о природе власти.
Ждать пришлось недолго. Минут сорок, не больше.
Дверь отворилась, и в мастерскую вплыл Карл Иванович. Он был бледен, губы его были плотно сжаты, а в руках он нес длинный, завернутый в сукно сверток, прижимая его к груди, как младенца. За ним, с абсолютно невозмутимым видом, следовал Николай.
Управляющий положил сверток на верстак. И неуверенно развернул ткань.
Там лежали три старых, покрытых благородной патиной времени штуцера. Кое-где тронутые ржавчиной, с царапинами на дереве, но замки… Замки были великолепны. Тульская работа конца прошлого века, массивная и надежная, сделанная на века.
— Вот, — выдавил из себя Карл Иванович. — Как приказано. Из старого фонда. Списаны… кхм… для нужд обучения механике.
Он покосился на Николая. В глазах управляющего плескался суеверный ужас пополам с благоговением. Я не знаю, что именно сказал ему мальчик в том кабинете, какие струны немецкой души он затронул, но старика проняло до печенок.
— Спасибо, Карл Иванович, — кивнул Николай. — Вы свободны. И помните: об этом знаем только мы и… стены.
Управляющий щелкнул каблуками — рефлекс, не пропьешь, — и почти выбежал из сарая, бормоча что-то на ходу.
Мы остались одни. Потап, наблюдавший за сценой из угла, крякнул и одобрительно покачал головой.
— А теперь за дело, — скомандовал я, глядя на старые штуцеры.
Это была хирургия. Трансплантация органов. Мы разбирали старые механизмы, вычищая вековую грязь, полируя трущиеся части до зеркального блеска. Кузьма подгонял посадочные места в наших новых ложах так, словно всю жизнь только этим и занимался. Стамеска в его руках порхала, снимая стружку толщиной с папиросную бумагу.
Николай не отставал. Он уже не боялся испачкаться. Засучив рукава рубашки, он возился с пружинами, смазывая их гусиным жиром, проверял ход курка.
Щелк. Щелк.
Звук взводимого курка звучал в тишине мастерской, как музыка.
Работа поглотила нас целиком. Мы забыли про еду, про сон, про то, что за стенами этого сарая существует какой-то там двор, интриги, тайная полиция и прочая шелуха. Существовали только мы, запах оружия и цель.
К концу второго дня, когда за мутными стеклами окон уже сгущались ранние петербургские сумерки, мы закончили.
На верстаке, в ряд, лежали три готовых изделия.
Они были прекрасны. Хищные, вороненые стволы сливались с темным орехом ложа. Старые замки, отчищенные и смазанные, сияли новой жизнью на своих местах. Это было уже не кустарное творчество. Это было оружие. Настоящее и грозное.