Николай подошел к нам, вопросительно глядя на оружие.
— Брак? — спросил он коротко. — В переплавку?
Потап виновато опустил лохматую голову, готовый принять разнос. Но я покачал головой.
— Нет. Металл крепкий, давление держит. Ствол не дует, его просто ведет. В условиях войны у нас не будет возможности выбрасывать каждое ружье с царапиной.
Я достал из кармана молоточек и зубильце.
— Мы его вылечим. Грубо конечно, но вылечим.
Я сдвинул основание мушки. Сильно, почти до предела вправо. Если ствол плюет влево, мы заставим глаз смотреть правее. Компенсация. Костыль.
— Пробуем, — я снова зарядил.
Выстрел.
Пуля ударила в щит. Не в «яблочко», но в габарит грудной мишени.
Я сделал еще серию. Разброс был больше, чем у первых двух — сантиметров сорок в диаметре. Но все пули ложились в круг. Для снайперской дуэли не годится, но чтобы свалить лошадь или гренадера — вполне.
— Жить будет, — констатировал я, отирая пот со лба. — «Номер три» у нас с характером, требует особого подхода, но задачу выполняет.
Николай взял третий штуцер, осмотрел сдвинутую мушку.
— Нужно их пометить, — вдруг сказал он. — Нельзя путать. У каждого свой норов.
Он поднял с земли острый камень и с нажимом прочертил на казенной части римскую цифру III.
— На каждый ствол нужен паспорт, Максим. Книжечка. Где будет записано: этот бьет ровно, этот левит, тут поправка такая-то. Чтобы солдат взял в руки и сразу знал, с чем имеет дело. И номера… I, II, III… Серия.
Я посмотрел на него и едва сдержал улыбку. Четырнадцать лет. А мыслит уже не как ремесленник, который делает уникальную вещь для музея, а как заводской управленец. Паспортизация изделия.
— Браво, — тихо сказал я. — Именно так мы и сделаем. Системный подход — это половина победы.
Мы начали собираться. Драгуны, маячившие в отдалении, подтянулись ближе.
Я укладывал штуцеры в ящик, перекладывая их промасленной ветошью. Тот самый усатый «конвойный» спешился и подошел, якобы помочь поднять тяжелый груз.
Его взгляд скользнул по дульному срезу, потом по казенной части.
— Простите за дерзость, ваше благородие, — произнес он негромко, но четко. — А какой калибр у этой штуковины? Семь линий или поболе будет?
Я замер, не донеся крышку ящика до места.
Вопрос ударил как хлыстом. Простой солдат не спрашивает про линии. Простой солдат спрашивает «далеко ли бьет» или «шибко ли дерется в плечо». Линии — это дюймовая мера. Это вопрос офицера, интенданта или… шпиона профильного ведомства.
Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом.
Аракчеев.
Конечно. Граф не мог пустить все на самотек. Он приставил к нам свои «глаза и уши». Этот драгун вечером напишет рапорт, где будет все: и про дистанцию, и про скорострельность, и про заминку с третьим стволом.
Сердце кольнуло тревога, но я тут же задавил её. Пусть смотрит. Пусть пишет.
— Семь линий, братец, — ответил я спокойно, с легкой усмешкой. — Аккурат семь. И пуля хитрая. Доложи начальству, что бьет кучно, а перезаряжается быстрее, чем ты «Отче наш» читаешь. Но учти, что информация эта секретная и у Государя на личном контроле.
Драгун на миг растерялся, поняв, что я его раскусил, но тут же нацепил маску служаки, козырнул и отошел к лошади. Это нам на руку. Чем быстрее Аракчеев получит подтверждение эффективности из независимого источника, и быстрее донесет это Александру, тем меньше палок будет в наших колесах.
Обратная дорога была тяжелой, сани вязли в колее. Николай сидел задумчивый, теребя перчатку.
— Ламздорф совсем озверел, — сказал он вдруг, глядя на проплывающие мимо серые избы предместий. — Вчера вечером потребовал, чтобы каждый мой выезд за ворота был только с его письменного разрешения. Кричал, что я «бродяжничаю» и «якшаюсь с проходимцами».
— И как же мы выехали сегодня? — удивился я. — Я не видел его подписи на подорожной.
Николай хитро прищурился, и в этом взгляде промелькнуло что-то мальчишеское, хулиганское.
— А ее и не было. Точнее, подпись была, но… Карл Иванович постарался.
— Наш управляющий? — я чуть не поперхнулся воздухом. — Карл «Святая Бюрократия» Иванович?
— Он самый. Когда я ему сказал про запрет, он побелел, потом покраснел, а потом… Сказал: «Ваше Высочество, порядок должен быть, но прогресс важнее». Достал старую ведомость с подписью генерала и выдал нам на выезд.
Я рассмеялся. Смех разобрал меня до колик. Это было великолепно.
Наш толстый, трусоватый, вечно потеющий Карл Иванович, который боялся собственной тени и лишней траты казенной свечи, только что совершил должностное преступление. Подлог. Ради нас. Ради этого грязного ящика со штуцерами.