Я макнул перо в чернила.
Медный купорос. Это ерунда. В аптеке у Виллие его навалом, используют для прижигания ран и еще какой-то медицинской алхимии. Карл Иванович достанет ведро, если попросить с правильным выражением лица.
Цинк. Вот это сложнее. Чистого цинка сейчас днем с огнем… Хотя стоп. Типография! Старые печатные формы. Или кровельное железо? Нет, там примесей много. Лучше типографский сплав, там цинк есть. Можно переплавить.
Серная кислота. «Купоросное масло». Продается у аптекарей, используется ювелирами для травления. Доступно.
Я начал набрасывать схему.
Назвать это «батарейкой» нельзя — слово дурацкое, не поймут. «Элемент Даниэля» — тоже мимо, Даниэль еще пешком под стол ходит.
Пусть будет «Улучшенный вольтов столб». Скромно и со ссылкой на авторитеты. Александр любит, когда все чинно.
Зачем это военным?
Светить лампочкой? Нет лампочек. Искрить? Баловство.
Гальванопластика.
Я представил лицо Аракчеева, когда я покажу ему ржавый гвоздь, покрытый идеальным слоем сияющей меди. «Ваше сиятельство, это защита от коррозии. Ваши пушки и замки ружей больше не будут гнить под дождем».
А потом… потом можно скопировать медаль. Или клише для печати ассигнаций. О, это уже государственная безопасность. Это они поймут.
Но начать надо с чего-то яркого. Для Николая. Ему четырнадцать, ему нужно чудо.
Электролиз воды.
Две пробирки, перевернутые в ванночку. Пузырьки газа. Один газ вспыхивает, другой заставляет лучину гореть ярче. Водород и кислород. Разложение основы жизни на составные части силой невидимого флюида. Это красиво и это похоже на магию, но объясняется наукой.
Я быстро зарисовал схему электролизера.
1. Стаканы стеклянные (с кухни).
2. Проволока медная (у нас навалом).
3. Угольные стержни (из художественного класса или просто прокаленные палочки).
В перспективе — телеграф. Шиллинг свой аппарат сделает только в 30-х годах. Если я сейчас протяну провод из мастерской в покои Николая и заставлю звенеть колокольчик нажатием кнопки… Нет. Погоди, Макс. Не гони лошадей. Телеграф — это связь. Связь — это контроль. Если я дам им мгновенную связь сейчас, они используют ее, чтобы быстрее подавлять бунты и контролировать инакомыслие. К этому нужно подводить аккуратно.
Сначала — химия. Гальваника. Меднение.
Это понятно. Это «железно». Это можно потрогать пальцем.
Я написал список покупок для Карла Ивановича, чувствуя, как усталость наваливается на плечи бетонной плитой.
Голова сама собой клонилась к столешнице. Жесткое дерево верстака показалось мягче пуховой подушки.
Проснулся я от того, что стало жарко. И темно.
Попытался поднять голову — шея затекла так, что хрустнула, кажется, на весь Петербург. Щека прилипла к рукаву. Я разлепил глаза.
Надо мной нависал потолок мастерской, но почему-то он был шерстяным и пах овчиной.
Я пошевелился и понял, что накрыт огромным, тяжелым тулупом. Кузьма. Заботливая душа. Укрыл меня, чтоб не замерз, пока я пускал слюни на чертежи великого будущего.
Снаружи уже серело утро. Сквозь щели в ставнях пробивались пыльные лучи света, в которых танцевала мошкара. Где-то во дворе заливался лаем пес, скрипели колеса телеги. Жизнь в Зимнем дворце шла своим чередом, не подозревая, что во флигеле, под грязным тулупом, просыпается человек, который собирается подарить ей электричество.
Я сбросил тулуп и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.
На столе, рядом с моей щекой, лежал листок со списком. Чернила высохли. «Синий камень…»
Ну что ж, герр фон Шталь. Пора идти грабить аптеку и спасать Империю от ржавчины.
Утро началось с забега Карла Ивановича, который, судя по скорости, готовился к олимпийскому спринту, если бы о нем знали в 1810 году. Управляющий влетел в мастерскую, едва не снеся с петель отремонтированную дверь, и плюхнулся на табурет, хватаясь за сердце. Лицо у него было такого цвета, словно он только что лично пообедал с Бонапартом и тот отказался платить по счету.
— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая парик и начиная обмахиваться им как веером. — Ламздорф! Старый лис все-таки укусил!
Я отложил штангенциркуль, которым замерял диаметр медной проволоки для гальванической ванны. Спокойствие, только спокойствие.
— Кого укусил? — спросил я, стараясь говорить ровно. — Надеюсь, не Императора?
— Хуже! — взвизгнул Карл. — Он подал рапорт! Лично Его Величеству! И копию — вдовствующей Императрице Марии Федоровне!
Я присвистнул. Это было серьезно. Если Александр — прагматик, то Мария Федоровна — это гранитная скала традиций, этикета и немецкой чопорности, помноженной на материнскую тревожность. Ламздорф знал, куда бить. Это был удар ниже пояса, причем с размаху и кастетом.