— Открыто!
Дверь отворилась. На пороге стоял человек, которого я здесь совсем не ждал.
Высокий, худощавый, в безупречном камзоле темно-синего цвета. Никаких мундиров, никаких орденов напоказ. Но то, как он держался, говорило яснее любых эполет: перед тобой фигура, которую нельзя игнорировать.
Лицо у него было запоминающееся. Высокий лоб, зачесанные назад волосы с легкой проседью, и глаза… Цепкие глаза, которые мгновенно обежали всю мастерскую, задержавшись на мне, на верстаке с штуцерами и на булькающей гальванической ванне.
— Герр фон Шталь? — голос у него был мягкий, с легкой хрипотцой, типичной для людей, которые много говорят или много курят.
— Он самый, — я шагнул навстречу, невольно выпрямляя спину.
— Позвольте представиться. Михаил Михайлович Сперанский. Статс-секретарь Его Императорского Величества.
У меня внутри что-то екнуло и провалилось в район желудка.
Сперанский. Великий реформатор. Мозг империи. Человек, который написал половину законов этого государства и которого вот-вот сожрут придворные интриганы, отправив в ссылку. Но сейчас, в 1811 году, он был на пике могущества. Правая рука Александра. Его «внешний жесткий диск» и главный системный архитектор.
Если ко мне пришел Аракчеев — жди беды и муштры. Если пришел Сперанский — жди интеллектуального допроса, на котором тебя разберут на атомы, и ты даже не заметишь, как сдал все пароли и явки.
— Честь имею, ваше превосходительство, — я склонил голову, стараясь выглядеть почтительно, но без лакейства. — Чем обязан визиту столь высокой особы в мою скромную обитель сажи и металла?
Сперанский прошел внутрь, оглядываясь с нескрываемым любопытством. Он снял перчатки и положил их на чистый край стола.
— Государь много рассказывал о вас, Максим, — он перешел на «Максим», опуская титулы, что было одновременно и знаком доверия, и способом сократить дистанцию для удара. — О ваших талантах. О вашем… нестандартном подходе к решению инженерных задач. Мне стало любопытно взглянуть на «класс практической механики», о котором так восторженно отзывается Великий Князь Николай Павлович. Вы не возражаете?
— Мастерская в вашем распоряжении.
Он подошел к стене, где висели чертежи. Это были схемы нарезов ствола, которые я рисовал для Потапа. Сперанский достал из кармана жилета лорнет, поднес к глазам.
— Интересно, — пробормотал он. — Семь. Почему именно семь нарезов, Максим? Почему не пять, как у англичан? Или не восемь, как пробовали делать в Туле при Екатерине?
Вопрос ударил точно в цель. Он не спрашивал «красиво ли это». Он спрашивал про математику.
Я подошел ближе.
— Это вопрос баланса, ваше превосходительство. Пять нарезов дают слишком сильную деформацию пули, она теряет энергию на трение. Девять — слишком мелкие, быстро забиваются нагаром, и пуля срывается с резьбы. Семь — это золотая середина. Эмпирический путь.
— Эмпирический? — он повернулся ко мне, и линзы лорнета блеснули. — То есть вы хотите сказать, что выточили сотню стволов с разным шагом и количеством нарезов, отстреляли их все и вывели эту цифру опытным путем? Здесь, в этом сарае? За месяц?
Ловушка захлопнулась. Конечно, я не мог провести такой объем НИОКР в одиночку за пару недель. Это физически невозможно.
Мозг заработал в аварийном режиме.
— Не я один, Михаил Михайлович. Я опирался на опыт прусских оружейников. В Кёнигсберге мы много экспериментировали. Я лишь применил готовые выводы к русскому калибру. Баланс между трением и гироскопической устойчивостью — это не моя находка, это… наследие школы.
Сперанский чуть улыбнулся. Улыбка вышла тонкой, понимающей, как у кота, который загнал мышь в угол, но пока не хочет ее есть, а хочет поиграть.
— Эйлер бы одобрил такой подход, — заметил он, отходя от чертежа. — Но вот что любопытно. Государь показал мне ваши записи. Те самые, где вы упоминаете некоего мсье Минье. Французского теоретика.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Я навел справки, — продолжил он мягко, беря в руки заготовку пули. — В Академии наук. В переписке с Парижским институтом. Никто не знает теоретика по фамилии Минье. Есть поэт, есть булочник, есть даже один гусар. Но инженера нет. Странно, не находите? Ссылаться на авторитет, которого не существует.
Он смотрел на меня в упор. В его глазах не было угрозы, только чистый, рафинированный интеллект юриста, который поймал свидетеля на несостыковке.
Если я сейчас начну мямлить про ошибку в фамилии, он меня раздавит. Сперанский уважает логику, а не оправдания.
— Мир велик, ваше превосходительство, а академические круги инертны, — сказал я спокойно, глядя ему в глаза. — Мсье Минье — человек… сложной судьбы. Его работы не опубликованы официально. Бонапарт не любит, когда кто-то умнее его артиллеристов. Я читал его рукопись. Она ходила среди студентов в Пруссии. Знаете, как бывает: гениальная идея, записанная на салфетке, кочует из рук в руки, пока автор гниет в безвестности или в тюрьме.