— Рукопись, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И где же она сейчас?
— Утеряна. Вместе с моим багажом, когда на нашу карету напали разбойники под Ригой. Осталось только то, что я запомнил.
Легенда трещала по швам, но держалась. Сперанский молчал, вертя свинцовую пулю в длинных пальцах.
— Удобно, — наконец сказал он. — Рукописи горят или теряются, а знания остаются. Что ж, допустим. В конце концов, важен результат, а не авторство призрака.
Он положил пулю на место и прошелся вдоль верстака, где стояла гальваническая ванна и новые, еще сухие элементы будущей батареи.
— А это? — он указал на банку с медным купоросом. — Тоже ваш Минье подсказал?
— Нет. Это уже ближе к итальянцам. Гальвани, Вольта.
— А Земмеринг? — вдруг бросил он, не оборачиваясь.
Я замер.
Самуэль Томас Земмеринг. Немецкий анатом и изобретатель. В 1809 году (то есть полтора года назад!) он представил электрохимический телеграф. Это была новость горячая, с пылу с жару. Если Сперанский об этом знает, значит, он читает европейскую периодику в оригинале и следит за новинками пристальнее, чем вся Академия наук вместе взятая.
Это была проверка. Проверка на глубину. На то, насколько я «в теме» своего времени.
Если я скажу «не знаю», я буду выглядеть профаном.
— Земмеринг… — я сделал вид, что вспоминаю. — Да, слышал. Мюнхенская академия? Он, кажется, предлагал использовать пузырьки газа для передачи сигналов?
Сперанский резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.
— Верно! Пузырьки водорода в трубках с водой. Каждая трубка соответствует букве. Громоздко, не правда ли? Тридцать пять проводов.
— Абсолютно непрактично, Михаил Михайлович, — подхватил я, чувствуя твердую почву под ногами. — Тянуть жгут толщиной с руку ради того, чтобы передать «привет»? Это тупик. Слишком дорого. Слишком сложно. Пока мы не найдем способ передавать сигнал по одному проводу, или хотя бы по двум — телеграф останется игрушкой для кабинетов.
Сперанский смотрел на меня долго, изучающе. Он явно не ожидал такого трезвого анализа от «самоучки».
— По двум проводам… — задумчиво произнес он. — Вы полагаете, это возможно?
— Теоретически — да. Если использовать не химию, а магнетизм. Эрстед… — я прикусил язык. Ганс Христиан Эрстед откроет магнитное действие тока только через десять лет, в 1820-м. Стоп, Макс. Не гони. — Я хотел сказать, если использовать свойства тока отклонять… скажем, легкие предметы. Но до этого еще далеко. Очень далеко.
Сперанский кивнул. Кажется, этот ответ его удовлетворил. Или, по крайней мере, вписался в его картину мира.
Он взял со стола свои перчатки.
— Вы необычный человек, герр фон Шталь, — произнес он тихо, глядя на меня в упор. — Ваши знания… они удивительно фрагментарны. В одних вопросах вы плаваете, как студент первокурсник, в других — рассуждаете с глубиной, доступной лишь маститым академикам. И эта глубина порой пугает. Она несоразмерна вашей… официальной биографии подмастерья.
У меня пересохло в горле. Сперанский был опасен. Он видел нестыковки не как полицейский, ищущий улики, а как философ, ищущий истину.
— Жизнь учит не по учебникам, ваше превосходительство. Иногда нужда заставляет докапываться до сути вещей быстрее, чем лекции в университете.
Он усмехнулся.
— Возможно. А возможно, вы просто очень хороший актер. Впрочем, это не мое дело. Пока ваши таланты служат Государю — я ваш союзник. Но помните, Максим: в России умных любят, но опасаются. А тех, кто умнее, чем положено по чину — опасаются вдвойне.
Он надел перчатки, одернул манжеты сюртука.
— Берегите Великого Князя. И берегите свои… рукописи. Вторую потерю багажа история может и не простить.
Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пузырьков водорода в пробной банке.
Я рухнул на табурет, чувствуя, как дрожат колени.
Фух.
Это было страшнее, чем допрос в каземате. Там меня могли просто убить. Здесь меня могли разоблачить интеллектуально, вывернуть наизнанку всю мою легенду одним логическим парадоксом.
Сперанский понял, что я вру. Про Минье, про Кёнигсберга, про «случайные» знания. Но он, как истинный прагматик, решил не копать дальше. Пока.