— Хорошая задачка, — оценил я. — Жизненная. И что вы думаете?
Николай взял карандаш.
— Я думаю, что здесь подвох. Если строить по уставу, высота бруствера должна быть шесть футов. Но тогда мы закроем себе обзор на мост. А если ниже — нас накроют с холма.
Он вопросительно посмотрел на меня, ожидая готового решения. Как раньше. «Макс, скажи, как правильно». «Макс, покажи фокус».
Но я не стал брать карандаш. Я скрестил руки на груди и отступил на шаг.
— И какие варианты, инженер Романов?
Николай замер. Он думал.
— Можно углубить позицию, — начал он неуверенно. — Вкопаться в землю.
— Можно. Но там грунтовые воды близко, судя по реке. Ваши пушкари будут стоять по колено в грязи, лафеты увязнут. Еще?
Он закусил губу, глядя на карту. Его взгляд бегал по изолиниям, пытаясь построить трехмерную картинку в голове.
— Можно вынести батарею вперед, к самому берегу?
— И подставить ее под ружейный огонь егерей из кустов? Рискованно. Вы потеряете расчеты за пять минут.
Николай раздраженно выдохнул.
— Тогда я не знаю! Это тупик. Либо нас расстреляют с горы, либо мы не увидим мост.
— Тупиков не бывает. Бывают плохие инженеры. Думайте. Смотрите шире. Вы пытаетесь решить задачу в лоб. Стена против пушки. А если изменить геометрию?
Я взял уголек и, не касаясь его чертежа, нарисовал на обрезке доски грубую схему.
— Смотрите сюда. Это фланг вашей позиции. Если они атакуют через мост, где они будут скапливаться?
— Здесь, в низине, — он ткнул пальцем.
— Верно. А теперь представьте, что вы ставите здесь, сбоку, небольшое укрепление. Скрытое. Капонир.
Я быстро набросал контуры капонира — низкого, приземистого сооружения, вынесенного за основной вал.
— Он не виден с холма. Он прикрыт основным бруствером. Но его амбразуры смотрят не вперед, а вдоль твоего рва и вдоль подходов к мосту. Фланкирующий огонь.
Николай замер. Его брови сошлись на переносице. Он переводил взгляд с моей схемы на свою карту.
— Перекрестный обстрел… — прошептал он. — Основная батарея бьет по мосту в лоб, заставляя их рассыпаться. А когда они лезут в мертвую зону, под самый бруствер, думая, что спаслись… тут их встречают из капонира. В бок.
— Да. Кинжальный огонь. На такой дистанции картечь работает как метла. Чисто и страшно.
Глаза Николая загорелись.
— А если… — он схватил карандаш и быстро начал чертить на своей карте. — Если посадить туда не пушку, а наших стрелков? С теми штуцерами? Из третьего ствола можно вообще не давать им подойти к воде! Пятьсот метров! Мы перекроем подходы на полверсты в обе стороны!
Я кивнул.
— Один капонир, десяток стрелков с нарезным оружием — и вы держите переправу против полка. Вы загоняете их в огневой мешок. Они думают, что идут в атаку, а на самом деле идут в мясорубку.
Николай отложил карандаш. Он смотрел на схему, но видел не линии и цифры. Он видел поле, заваленное телами. Видел дым, слышал крики.
— Это же… — он запнулся, подбирая слово. — Это как шахматы. Только фигуры — живые люди. Пешки и офицеры.
В его голосе прозвучала странная нотка. Смесь восхищения красотой геометрии и ужаса перед ее эффективностью.
Я подошел к нему вплотную.
— Нет, Николай. Фигуры — это дерево. А здесь — кровь, кишки и чьи-то сыновья. Именно поэтому инженер должен считать лучше, чем генерал. Генерал может позволить себе ошибку и списать ее на «героизм солдат». Инженер такого права не имеет. Твоя задача — сделать так, чтобы из этого огневого мешка вернулось домой как можно больше наших живых людей. И чтобы ни один их живой человек не прошел.
Николай поднял на меня глаза.
— Я понял, — тихо сказал он. — Я посчитаю. Я пересчитаю всё. Каждый дюйм, каждый угол. Никто не умрет зря.
Он сгреб чертеж и сел за стол, погрузившись в расчеты.
Глава 12
Апрель в Петербурге — это время, когда город перестает притворяться благородной столицей и превращается в одну большую лужу. Снег, который зимой казался белоснежным мрамором, теперь лежит грязными, ноздреватыми сугробами, похожими на старую губку. С крыш капает так, что стук капель превращается в бесконечную барабанную дробь, сводящую с ума любого.
Но в нашей мастерской царила совсем другая атмосфера. Мы наконец-то подобрали «ключ».
Это заняло у нас две недели. Две недели проб, ошибок, прожженных рубах и черных от копоти пальцев. Моя «батарея» — глиняные горшки с кислотой и пластинами — капризничала, как институтка на первом балу. То ток был слишком сильным, и медь ложилась рыхлыми хлопьями, похожими на горелую кашу. То слишком слабым, и процесс замирал, словно издеваясь над нами.