Но сегодня звезды сошлись. Или, вернее сказать, сошлась концентрация раствора и площадь электродов.
В центре стола стояла глубокая стеклянная ванна (позаимствованная, каюсь, из оранжереи, где в ней раньше проращивали какие-то экзотические луковицы). В ярко-синем растворе медного купороса висела на тонкой проволочке главная виновница торжества — боевая пружина от кремневого замка.
Та самая деталь, из-за которой солдаты проклинали всё на свете после каждого серьезного дождя или перехода через брод. Ржавчина съедает упругость металла быстрее, чем казначейство съедает бюджет. Пружина лопается в самый неподходящий момент, и мушкет превращается в дубину.
Николай сидел на высоком табурете, не сводя глаз с ванны. Он даже дышать старался через раз, боясь спугнуть «магию».
— Шесть часов, — прошептал он, глядя на песочные часы, стоявшие рядом. — Песок почти весь внизу.
— Пора, — кивнул я.
Я разомкнул цепь. Искра на контакте была крошечной, едва заметной, но для меня она была ярче любого фейерверка. Аккуратно, деревянными щипцами, я подцепил пружину и вытащил ее на свет божий.
Она сияла.
Никакой ржавчины. Никакой серой, тусклой стали. Пружина была покрыта ровным, плотным слоем красной меди. Она выглядела не как деталь оружия, а как украшение с витрины ювелира.
Я опустил ее в воду, чтобы смыть остатки кислоты, затем вытер ветошью и протянул Потапу.
Тульский мастер принял деталь с такой осторожностью, будто это было хрустальное яйцо Фаберже (ну, или то, что будет им через сто лет). Он поднес ее к глазам, покрутил, ловя блики от окна.
Потом, осмелев, поскреб ногтем большого пальца. Медь не поддалась. Слой сидел намертво, словно впитался в сталь.
— Ну-ка… — крякнул Потап.
Он упер пружину в край верстака и нажал. Сильно. Пружина согнулась дугой, напряглась, готовая распрямиться и ударить.
Я замер. Это был главный тест. Если покрытие плохое — оно треснет, пойдет чешуйками. Если хорошее…
Потап отпустил нажим. Пружина спружинила, вернув свою форму. Поверхность осталась идеально гладкой. Ни трещинки, ни отслоения. Медь тянулась вместе со сталью, как вторая кожа.
Потап медленно поднял на меня глаза. В его взгляде, обычно спокойном и немного скептичном (как и положено настоящему мастеру, который видел в жизни всё), сейчас плескалось что-то новое. Уважение. Глубокое, настоящее уважение к человеку, который творит невозможное.
— Ваше благородие… — тихо произнес он.
Не «герр Максим». Не «мастер». Ваше благородие. Я для него теперь был не просто странным иностранцем, а кем-то, кто стоит выше по праву знания. В сословной иерархии это ничего не значило, но в иерархии мастерской это был высший титул.
— Держит? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от гордости.
— Намертво, — подтвердил Потап, возвращая пружину. — Ей теперь сносу не будет. Хоть в болоте топи, хоть в снегу держи — не заржавеет.
В углу перекрестился Кузьма.
— Колдовство, ей-богу, — пробормотал он, глядя на синюю жижу в ванне с опаской. — Чистой воды чернокнижие. Железо в медь превращать… Это ж как в сказках.
Но от ванны он не отошел. Любопытство пересиливало страх перед неведомым. Он тянул шею, пытаясь рассмотреть, не плавают ли там маленькие черти с кисточками.
— Это не колдовство, Кузьма, — сказал я, вытирая руки. — Это наука. Физика с химией повенчались и родили нам гальваностегию.
Николай взял пружину у меня из рук. Он вертел ее, и я видел, как в его голове уже щелкают костяшки невидимых счетов. Экономика войны.
— А серебро? — вдруг спросил он, поднимая на меня горящие глаза. — Ты же говорил что и серебром сможем?
Я вздохнул. Аппетит приходит во время еды.
— Серебро капризнее, Ваше Высочество. Там нужен другой раствор. Цианистый… — я осекся. Цианистый калий я сейчас точно не достану, да и травиться парами не хочу. — Другой состав. Азотнокислое серебро. У Виллие в аптеке есть, он им язвы прижигает, ляписом называет.
— Я достану, — тут же сказал Николай. — Скажу, что порезался. Или что опыты по медицине ставим.
Он достал в тот же вечер. Принес склянку темного стекла, замотанную в платок, с видом заговорщика.
Мы попробовали.
Взяли латунную бляху от ремня — простую штамповку. Окунули. Ток пустили поменьше.
Результат вышел… спорным. Слой лег, но пятнами. Где-то густо, где-то пусто. Серебро осыпалось серым порошком, стоило только потереть пальцем.
— Не держится, — констатировал Николай с разочарованием.
— Поверхность грязная, — я потер переносицу. — Жир с пальцев, окислы… Серебро ошибок не прощает. Медь простая, как солдатская девка, а серебро — барышня благородная. Ей подход нужен, обезжиривание, полировка до зеркального блеска.