Принцип третий: «Геймификация».
Ламздорф превратил учебу в каторгу. Я превращу ее в квест. С четкими уровнями, наградами и достижениями.
Я сидел до глубокой ночи, расписывая карточки-задания.
«Задача на завтра: нарезать резьбу на казеннике штуцера № 3. Время: 40 минут. Заготовка подготовлена Потапом. Инструмент откалиброван».
«Задача по химии: приготовить раствор для серебрения. Ингредиенты отвешены Максимом. Нужно только смешать в правильном порядке. Время: 15 минут».
К утру у меня была готова целая колода таких карточек.
Ламздорф думает, что загнал нас в угол, лишив времени. Он забыл одно инженерное правило: если не можешь увеличить ресурс (время), увеличь КПД (эффективность).
Лучше час продуктивной работы с горящими глазами, чем пять часов тупого механического труда с ненавистью в сердце. Мы будем работать точечно. Как снайперы.
Я задул свечу.
Держись, Коля. Твой адский график мы превратим в тренажер для воли, а наши вечерние часы станут для тебя глотком чистого кислорода. Мы еще повоюем, генерал.
Глава 13
Я уже привык к тому, что мой скромный флигель превратился в проходной двор для сильных мира сего. Но если Сперанский входил как судебный следователь, а Ламздорф — как оккупант, то этот гость появился с непринужденностью старого приятеля, заглянувшего одолжить денег до получки.
Николай Николаевич Новосильцев.
Один из «молодых друзей» Государя, член Негласного комитета, куратор Академии наук и человек, чья подпись весила больше, чем пушечное ядро. Он вошел, отряхивая капли мелкого дождя с рукава дорогого английского сюртука, и сразу направился к единственному чистому табурету.
— Ну и погодка, любезнейший, — проговорил он с очаровательной улыбкой, усаживаясь и вытягивая длинные ноги в щегольских сапогах. — В Лондоне туманы, конечно, гуще, но наш, петербургский, пробирает до самых костей. Чайку не найдется? Горячего, крепкого, пусть даже из того закопченного чайника.
Я молча кивнул Потапу. Тот мгновенно исчез в подсобке, гремя посудой.
Поведение Новосильцева могло обмануть кого угодно, но не меня. Эта показная демократичность, это «свойское» обращение — опаснейшая маска. Если Сперанский проверял мою логику, то Новосильцев пришел проверить мою компетентность. Он отвечал за мозги Империи. За образование и кадры, за то, кто именно будет строить мосты и лить пушки завтра.
Это был второй раунд. И ставки здесь были куда выше, чем на допросе в каземате. Там решалась судьба моего тела, здесь — судьба моего места в истории.
Потап поставил перед гостем дымящуюся кружку. Новосильцев обхватил ее тонкими, холеными пальцами, блаженно прищурившись.
— Так-с, — протянул он, подув на кипяток. — Значит, вот где куется сталь характера вашего воспитанника. Атмосферно. Сажа, железо, здоровый дух труда.
Он сделал глоток, не поморщившись от крепости заварки.
— Скажите, Максим, — начал он без предисловий, глядя на меня поверх кружки ясными, проницательными глазами. — Как вы, человек со свежим взглядом, оцениваете состояние наших инженерных умов? Тех самых, что выходят из стен Горного корпуса или инженерных школ?
Вопрос был с подвохом. Начнешь хвалить — соврешь и покажешься дилетантом. Начнешь ругать — оскорбишь человека, который эту систему курирует.
Я вытер руки ветошью, выигрывая пару секунд.
— Умы светлые, ваше превосходительство. Фундамент у них крепкий. Эйлера, Бернулли — базу знают назубок. Теоремы доказывают так, что заслушаешься.
— Но? — подсказал он, уловив интонацию. — Я слышу в вашем голосе жирное «но».
— Но когда эти светлые умы приходят на завод, они теряются перед простым молотом, — честно ответил я. — Проблема в разрыве. У нас ученые пишут трактаты на французском и латыни, сидя в теплых кабинетах. А мастера в цехах — люди с золотыми руками, но безграмотные, работают «на глазок», по дедовским заветам.
Я подошел к верстаку и взял сломанный метчик.
— Инженер рисует идеальную деталь. Мастер смотрит на чертеж как на китайскую грамоту и делает как привык. В итоге — брак. У нас нет языка, на котором наука могла бы говорить с производством.
Новосильцев медленно кивнул, отставляя кружку.
— Мост, — произнес он тихо. — Вы говорите о необходимости переводчика. Не с немецкого на русский, а с языка формул на язык молота.
Он подался вперед.
— А вы, стало быть, и есть тот самый мост? Тот редкий зверь, что умеет и интеграл взять, и горн разжечь?
В его тоне прозвучал комплимент, но я услышал лязг капкана. «Откуда у тебя, бродяги без диплома, такие компетенции, друг мой?» — вот что он спрашивал на самом деле.