Я поблагодарил старушку пятаком и пошел в мастерскую, чувствуя, как внутри закипает злость. Это было умно. И подло. Ламздорф бил не по мне, не по чертежам. Он бил по будущему Николая. Социальный капитал при дворе — валюта тверже золота. Если двор решит, что Николай — чудаковатый маргинал, пахнущий серой, его политический вес рухнет. С ним перестанут считаться. Его сделают изгоем в собственной семье.
Николай сидел за верстаком, полируя ветошью приклад. Вид у него был угрюмый. Видимо, какая-то шпилька уже долетела и до него.
— Бросьте тряпку, Ваше Высочество, — сказал я с порога. — У нас новый вводный курс.
Он поднял голову.
— Опять химия?
— Нет. Социальная инженерия. Или, если хотите, баллистика светской беседы.
Я пересказал ему новости от Агрофены. Николай вспыхнул, швырнул ветошь на стол.
— Пусть болтают! Мне плевать на этих расфуфыренных куриц! Они не знают, с какой стороны за ружье браться, а смеют судить…
— Им и не нужно знать про ружье, — перебил я жестко. — Им нужно видеть Принца. А видят они… — я демонстративно оглядел его перепачканный мундир. — Видят они подмастерье. Ламздорф хочет изолировать вас. Сделать посмешищем. Вы хотите дать ему победу?
Николай сжал кулаки. Победу Ламздорфу он давать не хотел ни при каких условиях.
— Что мне делать? Танцевать менуэт и болтать о погоде? Я ненавижу это притворство.
— Это не притворство. Это маскировка. Считайте, что вы разведчик в тылу врага. Ваш мундир должен быть безупречен. Ваш французский — как музыка. Ваши манеры — как отточенная сталь. Вы должны прийти на ближайший воскресный обед и очаровать их всех. Так, чтобы у Ламздорфа челюсть свело.
Николай скривился, как от зубной боли.
— Играть в куколки…
— Это такой же инструмент, как штуцер, Николай. Только здесь вы целитесь не в деревянную мишень, а в общественное мнение. И промахнуться нельзя. Если вы покажете им, что инженер может быть галантным кавалером, вы выбьете у генерала почву из-под ног. Разрушьте его легенду о «дикаре».
В воскресенье я лично проверял его перед выходом. Никакой сажи под ногтями. Запах — только лаванда и дорогой одеколон. Мундир сидел как влитой, ни единой складки.
— В бой, — напутствовал я его у дверей флигеля. — Пленных не брать. Очаровывать насмерть.
О том, как прошел обед, я узнал вечером от Фёдора Карловича. Управляющий, заглянувший ко мне «на огонек» (и на рюмку припрятанной настойки), сиял как начищенный самовар.
— О, майн либер! — всплеснул он руками. — Это было зер гут! Просто великолепно!
— Рассказывайте, — я пододвинул ему соленый огурец.
— Наш юный Князь вошел, как юный Бог войны, только в шелках. Сел, салфетку развернул — изящно! А потом заговорил с княгиней Голицыной о поэзии. Цитировал Державина! «Гром победы, раздавайся…» Да так горячо, с таким чувством! Потом перешел на французский, обсудил последнюю постановку в Париже. Ни слова о пушках! Ни слова о полигоне!
Фёдор Карлович хихикнул в кулак.
— А видели бы вы лицо генерала! Он сидел напротив, весь багровый, вилку в руке сжимал так, что я боялся — погнет казенное серебро. Он-то ждал, что Николай Павлович сейчас ляпнет что-то грубое или пятно посадит. А Николай Павлович сияет, дамы млеют, Мария Федоровна улыбается и гладит его по руке: «Николя, какие прекрасные манеры, какая ученость!».
— Шах и мат, — усмехнулся я. — Многовекторная дипломатия для четырнадцатилетнего — неплохой результат.
Однако Ламздорф был упрям, как старый мул. Поняв, что и светская атака провалилась, он зашел с другого фланга. С самого опасного. С духовного.
Отец Серафим, законоучитель, был человеком добрым, но до крайности внушаемым. И Ламздорф начал капать ему на мозги ядом сомнения. Мол, не от лукавого ли эти машины? Не слишком ли Великий Князь увлекается материей в ущерб духу?
Я понял это, когда увидел, как священник косится на Николая после утренней молитвы. Взгляд у него был встревоженный, с поджатыми губами.
— Упреждение, — сказал я Николаю, когда мы обсудили новую угрозу. — Не ждите, пока он начнет вас песочить. Идите к нему сами. Сегодня же.
— И что сказать? Каяться?
— Нет. Спросить совета. Задайте ему вопрос о Ломоносове. О его теории «Двух книг». Мы же проходили это, Николай. Что Бог дал нам две книги: Священное Писание и Природу. И изучать Природу — значит читать замысел Творца. Спросите его мнение. Сделайте его своим союзником, пока Ламздорф не сделал его своим орудием.
Николай сработал чисто. Вечером он вернулся просветленный. Отец Серафим прослезился от «глубины духовного поиска» отрока и благословил его на постижение «Божьего мира через механику». Ламздорф остался с носом и на этом фронте.