А в мастерской тем временем назревал настоящий прорыв.
Гальваника наконец перестала капризничать. Мы подобрали идеальный состав графитовой пудры и научились регулировать ток, меняя глубину погружения цинковых пластин. Медь ложилась ровно и плотно, повторяя мельчайшие изгибы восковой формы.
— Смотри, — я вытащил из ванны результат двухдневной работы.
Это была копия сложного узора с дверной ручки Павловского дворца. Завитки аканта, мелкие прожилки листьев — всё отпечаталось в меди с пугающей точностью. Копия была легкой, пустотелой, но с виду — литая медь.
Потап взял деталь в свои огромные ладони. Он долго молчал, щурясь на свет.
— Герр Максим, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Это ж что получается… Любую вещь так можно? Любую загогулину?
— Любую, Потап. Снимаешь форму воском, графитишь — и готово. Хоть сто штук наделай, все будут как одна.
— И печать? — вдруг спросил он, поднимая на меня взгляд.
Я почувствовал, как напрягся воздух.
— И печать, — подтвердил я.
Николай, который до этого с восторгом разглядывал медный листок, вдруг замер.
— Монеты… — выдохнул он. — Максим! Мы же можем скопировать монету! Рубль! И чеканить… то есть растить их тысячами!
Я резко обернулся к нему.
— Стоп! Ваше Высочество, немедленно выкиньте это из головы. Забудьте! Фальшивомонетничество — это топор и плаха. Даже для Романовых это позор, который не смыть. Мы не будем делать деньги. Мы инженеры, а не воры.
Николай покраснел, осознав, куда занесла его мысль.
— Я пошутил… Но технология-то!
— Направьте энергию в мирное русло. Типографские шрифты. Формы для отливки сложных деталей. Ювелирка.
И тут Николая осенило.
— Пули! — вскрикнул он так, что Кузьма выронил молоток. — Пули Минье, Максим! У нас же одна пулелейка! А если сделать модель?
Я замер. А ведь верно.
— Сделать эталон, — подхватил я мысль. — Вылить одну, идеальную пулю. Обработать её. Потом снять с нее форму. И вырастить медную матрицу.
— И тогда каждая пуля в каждой новой пулелейке будет близнецом! — глаза Николая горели фанатичным огнем перфекциониста. — Одинаковый вес, одинаковая форма, одинаковый полет!
Мы приступили немедленно. Я облепил пулю из твердого воска, потом, дождавшись пока воск затвердеет, аккуратно разрезал, делая идеальный макет модели половинки пулелейки с конической выемкой. Потап дышал через раз, пока я наносил графит мягчайшей кистью.
Ванна булькала сутки. Мы ходили вокруг нее, как жрецы вокруг идола.
Когда я снял медную корку, мы увидели чудо. Внутренняя поверхность матрицы была зеркальной. Она повторила воск до микрона.
Мы залили матрицу свинцом, чтобы придать ей жесткость, и вставили в клещи.
Первая отлитая пуля выпала из формы с легким звоном. Она была совершенна. Гладкая и ровная.
Потап достал свою, резаную резцом стальную форму, и положил рядом отливку из нее. Разница видна была даже без линзы. Ручная работа — это душа, но гальваника — это стандарт.
— Гальванопластическая матрица, — произнес я, записывая в тетрадь. — Второй аргумент для Императора. Первый — штуцер, стреляющий на полверсты. Второй — технология, делающая каждую пулю одинаковой. Без погрешностей и брака.
Кузьма, который все это время молча наблюдал из угла, вдруг крякнул и выдал самую длинную речь за все время нашего знакомства:
— Если бы такое, герр Максим, на Тульском заводе поставить… Да рядов этак десять… Мы бы за месяц всю армию пулями завалили. По самую маковку.
Я посмотрел на него с уважением. Простой мужик, а суть уловил быстрее министров.
— Именно так, Кузьма. Именно так. Это называется «массовое производство». И мы его только что изобрели.
Вечером, когда Николай убежал (у него был урок танцев, на который он теперь шел как на спецоперацию), я сел писать.
Это был черновик второй докладной записки. Я описывал процесс сухо, без эмоций: вольт, ампер, купорос, время. Но между строк читалось другое: «Ваше Величество, я даю вам ключ к бесконечному тиражированию точности».
Документ лег в тайник рядом со схемой штуцера. Папка для Александра толстела. Когда придет время, я выложу эти карты на стол, и Ламздорфу нечем будет крыть. Ибо против прогресса у интриг нет ни единого шанса.
Глава 15
Белые ночи, это проклятие и благословение наших широт, стирающие границу между сутками. Солнце едва касается верхушек сосен, делая вид, что уходит на покой, и тут же, передумав, лезет обратно, заливая парк молочным, призрачным светом.