Спать в такой обстановке решительно невозможно. Организм, обманутый вечным днем, требует деятельности, и мы с Николаем, кажется, попали в один ритм с этим природным сбоем.
Великий Князь жил теперь в трех измерениях одновременно, и я, честно говоря, удивлялся, как его четырнадцатилетний организм не рассыпается на запчасти от перегрузки.
Утром он был прилежным учеником. Ламздорф, скрипя зубами, не мог найти повода для придирок. Николай сидел над учебниками с упорством, достойным лучшего применения. Даже Фёдор Павлович Аделунг, наш учитель латыни и немецкого, человек сухой и скупой на похвалу, начал поглядывать на своего подопечного с осторожным одобрением.
— Удивительно, — говорил он мне, протирая очки замшевой тряпочкой. — Николай Павлович перестал угадывать смысл текста. Он его… разбирает. Словно механизм.
Я лишь усмехался. Еще бы. В один из вечеров, когда Николай мучился с переводом речи Цицерона, я показал ему простой трюк.
— Не смотрите на слова как на поэзию, Ваше Высочество, — сказал я тогда. — Латынь — это инженерная конструкция. Глагол — это несущая балка. Существительное — фундамент. Падежные окончания — это крепежные болты, показывающие, какая деталь к какой крепится. Найдите глагол, и здание обретет смысл.
Николай посмотрел на страницу, потом на меня. В его глазах щелкнул невидимый тумблер. Он перестал видеть пугающий набор букв и увидел схему. С тех пор переводы пошли легче. Инженерное мышление, которое мы так долго пестовали в мастерской, начало приносить дивиденды там, где их никто не ждал.
Второе измерение его жизни открывалось после обеда. Верховая езда и фехтование — единственные «дворянские» дисциплины, которые Николай не терпел, а любил искренне.
Я часто наблюдал за ним с террасы флигеля. Когда он был в седле, с его лица сходила маска настороженности. Он смеялся. И теперь он был не один.
Михаил, младший, был его тенью. Они носились по парковым аллеям наперегонки, поднимая пыль и распугивая павлинов. Я видел, как на привалах, пока лошади отдыхали, Николай что-то горячо объяснял брату, чертя прутиком по земле.
Михаил слушал, открыв рот.
Я знал, о чем они говорят. Это были не детские секреты. Николай передавал опыт. Он учил брата стратегии выживания в мире, где правит Ламздорф.
— Не спорь с ним в лоб, Миша, — долетало до меня эхо голоса. — Стань серым камнем. Скучным. Он укусит — а ты не дергайся. Ему станет неинтересно.
Третье измерение было нашим. Мастерская.
Здесь Николай учился вещам, от которых у любой фрейлины случился бы обморок. Он освоил пайку оловом, морщась от едкого дыма канифоли. Он научился пользоваться термометром и понимать, почему кислоту нужно лить в воду, а не наоборот, если не хочешь получить кипящий фейерверк в лицо.
Но самым сложным для него стала не пайка, а бюрократия. Моя бюрократия.
— Опять писать? — стонал он, видя, как я кладу перед ним толстую тетрадь в кожаном переплете. — Макс, мы же сделали опыт! Медь легла! Зачем марать бумагу?
— Затем, Ваше Высочество, что незаписанный эксперимент — это не наука, а баловство, — неумолимо отвечал я. — Инженерный журнал — это ваша память. Через месяц вы забудете, какой концентрации был раствор и сколько минут держали ток. А бумага напомнит.
— Скучно, — буркнул он, макая перо в чернильницу.
— Артиллерия — это вообще скучная наука. Угол возвышения, вес заряда и влажность пороха… Сплошные цифры. Но именно эта скука выигрывает сражения, пока кавалерия красиво скачет под пули. Пишите.
К чести Николая, бунтовал он недолго и больше для виду. Через пару недель я заметил, что его записи стали меняться. Вместо коротких отписок «Смешали и булькало — получилось» появились настоящие отчеты: «Ток был слаб, покрытие пористое. Вывод: увеличить площадь анода или подогреть раствор».
Мальчик взрослел. И взрослел он не только как технарь.
Придворная жизнь, которую он раньше воспринимал как пытку, превратилась для него в полигон особого назначения. Следуя моему совету, он начал «очаровывать».
Мне доносили (спасибо вездесущей Аграфене Петровне), что на вечерах у Императрицы Николай больше не отсиживается в углу. Он подходил к старым генералам, расспрашивал их о турецких походах, слушал их бесконечные байки с вежливым вниманием. Он делал комплименты дамам, причем делал это с той же серьезностью, с какой прицеливался из штуцера.
Ламздорф бесился. Его легенда о «диком волчонке» рассыпалась в прах. Двор видел перед собой галантного, хоть и немного серьезного юношу, который умеет держать вилку и поддержать беседу.