Я напишу Александру. Но не письмо с вопросом «ну как там?». Я пришлю ему готовое решение промышленной проблемы.
«Ваше Величество, — мысленно формулировал я строки. — Новый штуцер требует новой пули. Точной. И я знаю, как дать вам миллион таких пуль, не нанимая миллион мастеров».
Это будет прямой заход. Без посредничества Николая. Рискованно? Да. Но в этой партии нужно повышать ставки, иначе нас просто смахнут с доски как пыль.
Я достал чистый лист бумаги. Свеча моргнула, отбрасывая длинную тень от моей руки.
Игра продолжается.
Я возился в мастерской с новой партией гальванических элементов. Дело шло туго. Раствор медного купороса в жару вёл себя непредсказуемо, испаряясь быстрее, чем я успевал доливать воду, а сила тока скакала, как пульс у чахоточного. Я менял цинковые пластины, чертыхался сквозь зубы и вытирал пот, который заливал глаза, делая чертежи расплывчатыми пятнами.
— Кузьма, дай ветошь, — буркнул я, не оборачиваясь. — И воды плесни на голову, иначе закиплю раньше электролита.
Кузьма загремел ведром, но выполнить просьбу не успел.
Грохот удара ногой по двери заставил нас всех подпрыгнуть. Створка с жалобным скрипом врезалась в стену, подняв облако пыли.
На пороге стоял Николай.
Вид у Великого Князя был такой, словно он только что сбежал с поля Ватерлоо, причём бежал пешком и в гору. Мундир расстегнут до середины груди, шейный платок сбился набок, лицо пунцовое, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он хватал воздух ртом, согнувшись пополам и уперев руки в колени.
Кузьма выронил ведро. Оно с глухим стуком упала на пол, разлив воду по полу, но мастер даже не ойкнул. Потап вздрогнул и уронил ветошь в бак с водой. Первая мысль у всех была одна и та же: война. Или пожар. Или Император умер.
— Ваше… Высочество… — просипел Потап.
Николай выпрямился, пытаясь что-то сказать, но из горла вылетал только свистящий хрип. Он махнул рукой, тыча пальцем куда-то в сторону дворца, и сделал шаг вперёд, шатаясь.
— Максим… — выдавил он наконец. — Брат… Там… Письмо…
Я в два прыжка оказался рядом, схватил его за плечи, чувствуя, как мелко дрожит его тело под сукном мундира.
— Дыши, — скомандовал я жестко. — Медленно. Вдох, выдох. Что случилось? Кто там?
— Александр… — Николай судорожно глотнул воздух и сунул руку за пазуху. — Штуцеры… Ответ…
Он вытащил смятый, влажный от пота лист плотной бумаги с золотым обрезом. Его руки тряслись так, что бумага шуршала, как сухой лист на ветру.
Я взял письмо. Пальцы сами собой сжались на бумаге. Это была личная записка. Почерк Александра I я узнал бы из тысячи — летящий, с характерными завитками, почерк человека, привыкшего, что его мысли становятся законом, едва коснувшись бумаги.
«Любезному брату моему Николаю…»
Я читал, и буквы прыгали перед глазами. Николай заглядывал мне через плечо, жадно впиваясь взглядом в строки, которые он, видимо, уже выучил наизусть, пока бежал через весь парк.
«…По рассмотрении представленных нам чертежей и записок, а равно и по результатам испытаний, проведенных Артиллерийским департаментом под надзором графа Аракчеева, находим мы систему сию весьма полезной и своевременной…»
Я пропустил обороты вежливости. Глаза искали суть. Резолюцию.
«…Повелеваем начать производство опытной партии нарезных штуцеров новой системы на Тульском Императорском оружейном заводе в количестве пяти сотен единиц для оснащения опытного батальона егерей. Срок исполнения положить до весны будущего года».
И ниже, приписка, от которой у меня перехватило дыхание:
«Твое инженерное дарование, брат мой, и усердие в науках, кои вылились в столь достойный плод, делают честь имени Романовых. Горжусь твоим успехом».
Я опустил лист. В ушах звенела оглушительная тишина, перекрывающая даже гудение мух.
Пятьсот стволов. Опытная партия.
Это был прорыв плотины. Мы сломали стену скепсиса, пробили броню бюрократии и заставили неповоротливую машину империи крутануть шестеренки в нашу сторону.
Я медленно повернулся к Николаю.
Он стоял, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них плескалась такая смесь восторга, облегчения и неверия, что мне стало не по себе. Губы его дрожали. Он закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать подступающие слезы, ведь Романовы не плачут, особенно перед слугами, но четырнадцатилетнему мальчишке, который последнее время жил под прессом ожидания, было плевать на этикет.
— Максим… — прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. — У нас получилось… Они будут делать… Наши штуцеры…
Он шмыгнул носом, махнул рукой на все приличия и вдруг шагнул ко мне, уткнувшись лбом мне в плечо. Его плечи сотрясались. Он не плакал в голос, но я чувствовал, как напряжение, державшее его месяцами, выходило из него вместе с этой дрожью.