Нет. К черту цинизм. Проекты закрывают, архивируют и забывают. А людей не бросают.
Выйти сейчас за ворота — значит предать его. Оставить один на один с Ламздорфом, с этой удушающей атмосферой дворца, где даже стены имеют уши и стучат куда следует. Без меня его сожрут. Или сломают, превратив в того самого оловянного солдатика с мертвыми глазами, о котором писали историки.
— Идиот, — тихо сказал я самому себе, глядя на остывающую печь. — Сентиментальный идиот.
Я не мог уйти. Я врос в эту историю, как пуля Минье врезается в нарезы. Обратного хода нет, только вперед, через ствол, навстречу неизвестности. Мой побег станет признанием вины. А если я останусь, есть шанс. Призрачный, тонкий, как волосок, но шанс.
Я решительно задул свечу на верстаке. Фитиль тлел, пуская в потолок тонкую струйку едкого дыма.
В темноте мастерская казалась огромной и чужой. Я пробрался к выходу, стараясь ничего не задеть. Замок щелкнул. Раз. Два. Вышел, снова дважды щелкнул замком. Дернул ручку для проверки. Заперто.
Коридор флигеля встретил меня сквозняком и тишиной. Я шел к своей каморке, стараясь ступать мягко, перекатывая стопу с пятки на носок.
Половица скрипнула под ногой. Звук показался мне оглушительным, как пистолетный выстрел. Я замер, прижавшись спиной к стене, и перестал дышать.
Где-то далеко хлопнула дверь. На лестнице послышались шаги.
Сердце ухнуло в пятки. Жандармы?
Шаги приближались, гулкие в пустом коридоре. Я вжался в тень, молясь всем известным богам, чтобы меня не заметили. В соседнем коридоре прошел лакей с подносом, на котором позвякивал графин. Он даже не посмотрел в мою сторону, насвистывая какой-то простенький мотивчик.
Просто лакей. Просто несет кому-то «вечерний кефир».
Я выдохнул, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Паранойя — щедрая хозяйка, она угощает страхом по поводу и без.
Добравшись до своей двери, я нырнул внутрь, как в бомбоубежище, и тут же заперся на все засовы. Только здесь, в этих четырех стенах, я мог позволить себе перестать играть роль.
Комната была такой же, как утром. Узкая лавка, грубый стол. Моя крепость.
Я опустился на колени у лавки. Не для молитвы. Пальцы нащупали нужную доску в полу — третью от стены, с едва заметной зазубриной. Поддел ногтем, сдвинул в сторону.
Мой схрон. Мой золотой запас и архив в одном флаконе.
Я достал сверток. Развернул тряпицу.
Деньги. Жалкие гроши, скопленные с жалования. Медь, немного серебра. На билет до Америки не хватит, но на взятку ямщику или на поддельный паспорт — вполне. Я пересчитал монеты, хотя знал сумму наизусть. Успокаивающее действие, вроде перебирания четок.
Здесь же лежали копии чертежей. Те самые, что я заставлял Николая перерисовывать. Бэкап. Если мастерскую обыщут и изымут оригиналы, у нас останется это. И, конечно, «Черная тетрадь». Мой гримуар физики. Я погладил переплет. Это было самое ценное, что у меня было. Знание — единственная валюта, которая не обесценивается при смене эпох.
Я сунул руку в карман штанов. Пальцы коснулись холодного металла.
Тот самый рубль.
Я вытащил монету на свет. Серебряный кругляш тускло блестел в лунном свете, падающем из окна. На аверсе — профиль Императора.
Рубль мертвеца. Цена предательства. Этим рублем пытались купить мою лояльность, мою жизнь и жизнь Александра.
Меня передернуло. Пальцы обожгло фантомным чувством гадливости, словно я держал не серебро, а скользкую жабу или кусок гнилого мяса. Перед глазами снова встала картина: стол в подвале, рука офицера, неестественно вывернутая шея. И этот рубль, катящийся по столешнице.
Кровавая монета.
Я размахнулся и с силой швырнул его в угол.
Дзынь!
Рубль ударился об стену, отскочил и, жалобно звеня, покатился по полу, пока не замер у ножки стола, сверкнув на прощание императорским профилем.
— Подавись, — прошипел я.
Я сел на пол, прислонившись спиной к лавке. Дыхание было сбитым.
Ну вот. Выбросил. Легче стало?
Нет.
Я смотрел на маленькую серебряную точку в тени стола. У гордости есть цена, и в двадцать первом веке она высока. А в девятнадцатом… В девятнадцатом веке за этот рубль можно прожить неделю. Можно купить еды, если придется бежать. Можно подкупить стражника.
Я тяжело вздохнул, чувствуя себя последним лицемером. Поднялся и подошел к столу.
Наклонился и подобрал монету.
Она была холодной и совершенно обычной. Никакой мистики, никакой крови на ней не было. Просто кусок штампованного серебра. Я обтер его о штанину — скорее для успокоения совести, чем от грязи — и положил в общий мешочек, к честно заработанным деньгам.