Потап интеллигентно отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает очень интересную березу. Кузьма таращился в пол, теребя край фартука. Великий Князь обнимал «немца» посреди мастерской, перепачкавшись о мой рабочий фартук, и это было настолько вопиющим нарушением протокола, что даже воздух, казалось, замер от неловкости.
А я стоял, чувствуя, как у меня самого в горле встал ком. Царапающий ком. Я, циничный попаданец, человек из будущего, который смотрел на всё это как на квест по выживанию, вдруг ощутил нечто странное. Гордость. Не за себя. За него. За этого пацана, который не сломался.
Я осторожно, по-братски, приобнял его.
— Получилось, Ваше Высочество, — сказал я хрипло, стараясь вернуть голос в норму. — Получилось. Это первый выпуск. Самый важный.
Он отстранился, быстро вытирая глаза рукавом. Улыбнулся — криво, но счастливо.
— Первый выпуск?
— Так точно. Теперь главное — не расслабляться. Впереди еще много ошибок и бессонных ночей. Производство — это вам не один ствол вылизать. Там другие драконы живут.
Дворцовые сплетни в Павловске работали быстрее любого телеграфа. Новость о том, что Великий Князь «изобрел ружье» и получил похвалу от Государя, облетела резиденцию со скоростью лесного пожара.
Уже через час к нам ввалился Фёдор Карлович. В руках он сжимал запыленную бутылку рейнского, которую, по его словам, он «берег для коронации или конца света, смотря что наступит раньше».
— Майн либер! — вопил он с порога, сияя лысиной как начищенным тазом. — Я знал! Я всегда говорил! Гений! Чистый гений!
На его лице читалось такое облегчение, что мне даже стало его жаль. Старый лис поставил на нас свою карьеру, рискуя попасть под каток гнева Ламздорфа, и его ставка сыграла с коэффициентом сто к одному.
— Наливайте, Фёдор Карлович, — усмехнулся я, вытирая руки. — Сегодня можно. Только стаканы у нас не хрустальные, уж простите.
Изменился даже воздух вокруг нас. Лакеи, которые раньше смотрели на меня сквозь пальцы, теперь кланялись так низко, что рисковали разбить лбы о паркет. Конюхи расступались. Повар за ужином прислал мне лично тарелку с пирожками, накрытую салфеткой — знак высочайшего, кухонного расположения.
Я больше не был загадочным проходимцем. Я стал «человеком, который делает вещи». А в России таких людей уважают, даже если не понимают.
На следующий день состоялся акт высокой дипломатии. Ламздорф вызвал Николая.
Я не присутствовал, но Николай пересказал мне всё в лицах.
— Он стоял у окна, как памятник самому себе, — рассказывал Николай, с хрустом надкусывая зеленое яблоко. — Повернулся и говорит таким голосом, будто уксуса выпил: «Поздравляю вас, Николай Павлович. Его Величество, видимо, в хорошем расположении духа, раз оценил ваши… слесарные увлечения столь высоко».
— А вы?
— А я поклонился и ответил: «Благодарю вас, генерал. Ваша строгость и требовательность научили меня упорству, без которого этот успех был бы невозможен. Считаю это и вашей заслугой».
Я поперхнулся чаем.
— Вы так и сказали? «Вашей заслугой»?
— Слово в слово. Ты бы видел его лицо, Макс! Он позеленел. Он ждал, что я буду злорадствовать, а я его поблагодарил. Он теперь не знает, что делать — то ли ругать меня, то ли орден требовать за педагогический талант.
— Браво, — я поднял кружку. — Вы убиваете его вежливостью. Это самое жестокое оружие.
Но главным документом был не рескрипт Александра, а маленькая записка, которую мне передал фельдъегерь тем же вечером. Без печати, сложенная треугольником.
Я развернул её. Почерк был немного угловатый, с сильным нажимом.
«Его Величество доволен. Продолжайте работу. Средства и материалы будут. А.»
Аракчеев.
Две строчки. Но эти две строчки весили больше, чем все поздравления двора. Это был карт-бланш. Всесильный временщик, человек-машина признал нас полезными. Это означало, что теперь любой интендант, который посмеет зажать для нас пуд угля или фунт свинца, рискует отправиться в Сибирь пешком.
Я сжег записку на свече, глядя, как чернеет бумага.
— Потап, — позвал я мастера.
— Ась?
— Собирай вещи. Поедешь в Тулу.
Потап замер, выронив ветошь.
— В Тулу? Зачем, батюшка? Прогоняете?
— Наоборот. Повысили. Пятьсот стволов сами себя не сделают. Ты поедешь туда как представитель заказчика. Будешь моим и Княжеским глазом. Смотреть, чтобы металл брали лучший, чтобы сверловка была точная, и чтобы твой дружок Архипка не вздумал похмеляться на рабочем месте.