Он смотрел на меня с вызовом. В его глазах стояли слёзы обиды — не за себя, а за эту несправедливость.
Я отложил перо и посмотрел на него долго и серьёзно.
— Потому что Император едет к брату, а не к наёмному механику. Потому что ваш успех — это моя защита. Если вы сияете — я в безопасности. Если я вылезу вперёд — меня сметут.
Я пододвинул лист к нему.
— Вы не присваиваете. Вы — заказчик, вдохновитель и руководитель проекта. Я — главный инженер. В истории должны оставаться имена королей, построивших крепости, а не имена каменщиков. Так устроен мир.
Николай молчал, сжимая кулаки. Он боролся с собой. Ему хотелось справедливости, но он понимал логику выживания.
— Когда ты перестанешь быть инструментом? — спросил он глухо.
— Когда вы станете достаточно сильны, чтобы защитить меня открыто. А пока…
Я вложил перо ему в руку.
— Подписывайте. И давайте повторим третье склонение. Ламздорф наверняка спросит исключения.
Он подписал. Размашисто и демонстративно зло, чуть не порвав бумагу пером.
Ночь перед визитом выдалась душной. Спать не мог никто. Николай метался в своих покоях, повторяя даты правления французских королей. А я сидел в мастерской, при свете огарка свечи.
Передо мной лежал чертёж. Я проверял каждую линию, каждую букву. Ошибки быть не могло. Завтра этот лист ляжет на стол перед человеком, который одним росчерком пера может отправить нас на вершину или в небытие.
Второй шанс произвести первое впечатление не представится. Штуцер открыл дверь. Гальваника должна закрепить успех.
Свеча догорала, оплывая воском на стол. За окном начинал сереть рассвет того дня, который, возможно, определит судьбу всей нашей затеи. Я погасил огонёк пальцами, не чувствуя ожога.
Утро двадцать пятого июня выдалось таким, какое обычно рисуют на лубочных картинках для учебников природоведения: лазурь небес, ни единого облачка и легкий южный ветерок, лениво шевелящий листвой павловских лип. Природа, словно получив высочайший циркуляр из канцелярии небесной, решила обеспечить Романовым идеальные декорации.
Двор гудел с самого рассвета. Лакеи в парадных ливреях носились по дорожкам как наскипидаренные, садовники щипчиками удаляли с газонов несуществующие сорняки, а кухонный флигель источал ароматы, способные свести с ума даже сытого монаха.
Около полудня на главной аллее показалась кавалькада.
Я наблюдал за прибытием из своего наблюдательного пункта — чердачного окна мастерской, прикрывшись пыльной занавеской. Знать, кто именно приехал и в каком составе, было очень желательно для корректировки стратегии.
Александр ехал верхом, держась в седле с той непринужденной грацией, которая отличает прирожденных всадников. Рядом, чуть отстав, двигалась скромная свита. Всего четыре человека.
Первым я узнал Аракчеева. Граф сидел на коне прямо, словно проглотил аршин, и даже издалека казался высеченным из серого гранита. Следом ехали два адъютанта, молодые, подтянутые, с лицами, выражающими готовность умереть или подать платок по первому требованию.
А вот четвертый всадник заставил меня тихо присвистнуть.
Михаил Михайлович Сперанский. В гражданском камзоле, но верхом. Вид у реформатора был задумчивый, словно он прямо в седле переписывал очередной том Свода законов.
Его присутствие здесь было сигналом. Император привез с собой не просто «свиту», а два полюса своей власти: грубую силу в лице Аракчеева и интеллект в лице Сперанского. Это больше напоминало инспекцию, а не семейный визит.
Встреча у парадного крыльца прошла по всем канонам сентиментальной драмы. Александр спешился, поцеловал руку матушке, Марии Федоровне, которая встречала сына на ступенях, сияя, как фарфоровая кукла. Братья — Константин, Николай и Михаил — стояли чуть поодаль, вытянувшись во фрунт.
Я видел как Император подошел к Николаю. Вместо формального кивка или сухого рукопожатия он обнял его. Тепло и крепко, по-братски. Николай расцвел, с его плеч будто упала невидимая плита. В этом жесте не было политики, только искренняя привязанность старшего брата к младшему, которого он, кажется, действительно любил, несмотря на разницу в возрасте и статусе.
— Ну, с Богом, — прошептал я. — Первый акт прошел без сучка и задоринки. Теперь ждем кульминации.
Праздничный обед накрыли в Розовом павильоне. Длинные столы, белоснежные скатерти, хрусталь, сверкающий на солнце так, что больно глазам. Окна павильона были распахнуты, и до нас долетал звон приборов и гул голосов.