Мы сидели в мастерской, как заговорщики в бункере. Кузьма натирал ветошью верстак до такого состояния, что на нем можно было делать хирургические операции. Ефим, перепуганный торжественностью момента, забился в угол и старался лишний раз не отсвечивать. Я же мерил шагами пространство от двери до окна и обратно.
Обед закончился к трем часам. И началось то, чего мы боялись больше всего.
Смотр.
Ламздорф, верный себе, настоял на том, чтобы именинник продемонстрировал Государю свои успехи в науках. Прямо там, в саду, в беседке, превращенной в импровизированный экзаменационный класс.
Я не мог слышать слов, но мне и не нужно было. Я видел лица.
Сначала вперед выступил Федор Павлович Аделунг с томиком Цезаря. Николай взял книгу, открыл наугад. Он читал, слегка хмурясь, видимо, перевод. Аделунг, стоявший рядом и готовый в любой момент подхватить падающее знамя просвещения, вдруг расслабился. Он снял очки, протер их и удовлетворенно кивнул. Видимо, Николай справился с галльскими войнами без потерь.
Затем настал черед фортификации.
Майор Труссон развернул на мраморном столике карту. Александр подошел ближе, заложив руки за спину. Николай взял указку.
Началось самое интересное. Я видел, как Николай чертит что-то в воздухе, потом берет мел и рисует на грифельной доске схему. Александр, до этого стоявший в расслабленной позе наблюдателя, вдруг подался вперед. Он оперся рукой о спинку кресла и внимательно следил за движением мела.
Николай объяснял ему принцип мертвого пространства. Я готов был поклясться, что он сейчас рассказывает про тот самый капонир и перекрестный огонь, который мы разбирали неделю назад. Жесты Николая были уверенными, он не оправдывался — он докладывал.
Аракчеев прищурился, склонив голову набок, как птица, слушающая шорох в траве. Сперанский едва заметно улыбался.
А Ламздорф… Генерал стоял немного в стороне, и на его лице застыла кислая гримаса человека, который откусил лимон, надеясь, что это персик. Он ждал провала, запинок, детского лепета. А вместо этого слышал лекцию по современной тактике. И самое страшное для него — он понимал, откуда ветер дует. Это было не его воспитание. Это была «зараза» из мастерской.
Смотр закончился через сорок минут. Александр что-то сказал Николаю, потрепал его по плечу, и они вдвоем, оставив свиту и учителей в саду, направились в сторону дворцовой библиотеки.
Наступила тишина.
Час. Целый час мы сидели в мастерской, прислушиваясь к каждому шороху. Время текло густым киселем. Я успел перебрать в уме все варианты развития событий, от ссылки в Сибирь до немедленного расстрела.
Вдруг дверь распахнулась.
Николай влетел внутрь, как пушечное ядро. Щеки у него горели румянцем, глаза сверкали лихорадочным блеском.
— Он хочет видеть! — выдохнул он с порога, срывая шейный платок. — Мастерскую! Сейчас!
У меня внутри всё оборвалось и тут же ухнуло куда-то в пятки.
— Когда «сейчас»?
— Они идут! Минут пять, не больше! Брат сказал, что хочет посмотреть, где я… «кую характер». — Николай кивнул, обозначая конец диалога, развернулся и убежал.
Я почувствовал, как кровь отливает от лица, но мозг, привыкший к авралам, включил режим холодной логики.
— Так. Спокойно. Убрать со стола всё лишнее! Тряпки, огрызки еды, грязные тигли — в сундук! Ефим, мети пол, быстро! Кузьма, открой форточки, проветри, тут воняет как в преисподней!
— А что оставить? — Кузьма метался между верстаками, хватая то одно, то другое.
— Только суть! — скомандовал я. — Гальванический элемент — на центр стола. Омедненный замок — рядом на на чистое сукно. Чертежи на стене поправить, чтоб висели ровно. Порядок и чистота! Немецкая точность!
Пять минут превратились в ураган. Мы летали по мастерской, сметая стружку, пряча бутылки с реактивами и расставляя инструменты по ранжиру. Ефим махал метлой так, что пыль стояла столбом, но сквозняк быстро унёс её.
И вот — тишина.
Мы выстроились у верстака. Я по центру, руки по швам. Кузьма справа, пригладив бороду. Ефим у двери, готовый открыть ее и умереть от страха одновременно.
Скрип гравия под сапогами. Один, два, три шага.
Дверь отворилась.
Ефим согнулся в поклоне так низко, что чуть не клюнул носом пол.
Александр вошел первым. Он был один. Без Аракчеева, без Сперанского, без адъютантов. Только Николай, чуть запыхавшийся, скользнул следом за братом и прикрыл дверь.
Этот жест — визит без свиты — сказал мне больше, чем любые слова. Император не хотел официального отчета. Он хотел разговора без лишних ушей и протокольных масок.