Кузьма перекрестился широким крестом:
— Слава тебе, Господи… Пронесло.
А я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как по спине течет холодный пот.
«Продолжайте».
Это было не разрешение. Это был приказ. И вместе с тем — приговор к служению на благо Империи. Меня утвердили в должности. Окончательно и бесповоротно.
Я перевел дух и посмотрел на Николая.
— Вставайте, Ваше Высочество, — сказал я, протягивая ему руку. — Праздник кончился. Завтра нам нужно отлить еще сотню пуль. Государь дал добро, а это значит, что работать придется вдвое больше.
Николай поднял на меня сияющие глаза.
— Вдвое? — переспросил он весело. — Нет, Макс. Теперь мы будем работать втрое. Мы сделаем всё, что задумали!
— Для начала давайте перевернем ведро, которое Ефим пролил, — усмехнулся я. — Революции революциями, а сырость в мастерской нам ни к чему.
Глава 17
Визит Александра сработал как выстрел стартового пистолета на скачках, где ставки были выше, чем жизнь. В Павловск, доселе сонный приют вдовствующей императрицы, вдруг хлынул поток людей в мундирах с золотым шитьем и вицмундирах с чернильными пятнами на манжетах.
Сначала это были адъютанты, присланные «просто поинтересоваться здоровьем». Потом пошла тяжелая артиллерия. Полковники из Департамента, важные чины из Министерства финансов, седовласые генералы, помнящие еще очаковские времена.
Их не интересовала наша мастерская. Для них этот сарай с запахом кислоты и угля был чем-то вроде кунсткамеры — забавно, но грязно. Их интересовал сам «экспонат». Николай.
Александр сделал ход конем. Он не просто похвалил брата приватно. Он допустил утечку. Слух о том, что юный Великий Князь смыслит в баллистике больше иных профессоров, был пущен намеренно. Государь создавал брату репутацию. Он лепил из него фигуру, с которой придется считаться военной и чиновничьей элите.
— Они едут на смотрины, Ваше Высочество, — объяснял я Николаю, поправляя ему воротник перед очередным визитом. — Им плевать на ваши титулы. Им нужно понять: вы пустышка в красивой обертке или с вами можно иметь дело.
Николай кивал, скрывая нервозность за маской ледяной вежливости.
Мы работали в режиме военного времени. Перед каждым важным гостем я проводил разведку через Аграфену Петровну или Фёдора Карловича. Кто едет? Что любит и на чем помешан? Если ехал интендант, мы готовили цифры по экономии металла. Если боевой офицер — говорили о плотности огня и тактике егерей.
Я писал ему шпаргалки. Короткие тезисы, которые он заучивал наизусть, пока Ефим чистил его сапоги.
«Для генерала Н.: упор на надежность кремневого замка в дождь».
«Для статского советника К.: стоимость одного выстрела с учетом логистики свинца».
И это работало.
Николай принимал их в библиотеке или в саду. Он держался уверенно, не тушевался и отвечал четко и по-военному. Я видел, как меняются лица визитеров. Скепсис сменялся удивлением, а удивление — уважением.
Однажды я стал невольным свидетелем разговора Фёдора Карловича с одним полковником из артиллерийских. Они курили на террасе, не подозревая, что я крутился неподалёку.
— Удивительный юноша, — задумчиво произнес полковник, выпуская струю дыма. — Я ожидал увидеть избалованного царедворца, нахватавшегося вершков. А он… Знаете, Фёдор, он мыслит как инженер. Он видит суть механизма, а не красоту парада.
Эта фраза, брошенная вскользь, стала той самой искрой, что подожгла фитиль под бочкой с порохом, на которой сидел Ламздорф.
Генерал услышал. Или ему донесли.
Для любого другого педагога слова «мыслит как инженер» стали бы комплиментом. Для Ламздорфа они прозвучали как пощечина перчаткой по лицу. В его системе координат Романов должен мыслить как государь, как полубог, как символ власти. А инженер — это обслуга. Это те, кто пачкает руки. Если Николай мыслит как инженер, значит, воспитание Ламздорфа провалилось.
Генерал затаился ненадолго, но удар нанес точно и подло.
Он подал прошение о внеочередной ревизии учебных программ. Формулировка была безупречна: «Дабы увлечение механическими забавами не иссушило душу и не отвратило от истинного предназначения, надлежит усилить долю классических дисциплин и Закона Божия».
Он нашел союзника там, где мы были наиболее уязвимы. Он снова решил сделать всё руками Отца Серафима.
Наш добрый законоучитель, человек искренней веры, но старой закалки, давно косился на нашу гальваническую ванну с подозрением. Ему казалось, что мы вторгаемся в божественный промысел, меняя суть вещей. Ламздорфу оставалось лишь слегка подтолкнуть его, нашептать о гордыне ума, и отец Серафим начал читать проповеди о тщетности мирских знаний.