— Почему он всех бьет? — спросил Николай с детской обидой. — У нас генералы не хуже. Солдаты — львы. А он берет столицу за столицей.
— Потому что у него воюет нация, Николай. Под ружьем не рекруты, которых забрили на двадцать пять лет и забыли. Там граждане. Они верят, что дерутся за свою землю и свою свободу. У каждого маршальский жезл в ранце. Это другая мотивация. Другая энергия.
Николай нахмурился, чертя ногтем по столешнице.
— Значит, чтобы победить его, нам нужно не просто нагнать больше людей? Нам нужны… лучшие люди? Те, кто знает, за что умирает?
— Верно, Ваше Высочество. — Я взял уголек и нарисовал на обрезке доски две фигурки. — Один егерь с нашим штуцером. Обученный и сытый. Он стоит десяти мушкетёров, которых палками погнали в строй. Это экономика войны.
— Обученная армия… — медленно говорил он. — Маленькая, но злая. И дорогая.
— Дорогая в подготовке, но дешевая в итоге. Меньше потерь, меньше обозов, быстрее маневр.
Николай схватил свой журнал, который я заставил его вести для записей опытов. Теперь там, между формулами гальваники, появлялись заметки совсем иного толка.
«Экономия крови через точность». «Свобода действия младшего командира как залог инициативы».
Он писал быстро, перо скрипело. Я смотрел на него и чувствовал странный холодок в груди.
В тот вечер он так и уснул за верстаком. Просто уронил голову на скрещенные руки, не доделав запись. Свеча догорала, бросая пляшущие тени на его мальчишеский затылок.
Я встал, снял с гвоздя свой старый тулуп и осторожно накрыл его плечи. Он даже не пошевелился.
Я смотрел на спящего будущего императора и думал о том, что история — это всё-таки не гранитный монолит. Это глина. И сейчас, в этом сарае, мы месим эту глину собственными руками.
Если я все делаю правильно, этот мальчик никогда не станет «Николаем Палкиным». Жестокость рождается от бессилия и непонимания. Инженер не жесток — он рационален. Если он поймет, что свобода и достоинство человека — это не опасное вольнодумство, а условие эффективности системы…
Может быть. Только может быть. Россия пойдет по другой колее. Не через кровь бунтов и виселицы, а через чертежи и реформы.
Я задул свечу. В темноте слышалось только ровное дыхание Николая и шум дождя за окном. Работа продолжалась.
Сентябрь в Петербурге — это не просто смена сезона. Это смена агрегатного состояния души. Если в Павловске воздух был наполнен свободой, хвоей и дымом наших костров, то здесь, в столице, на плечи навалилась свинцовая тяжесть гранитных набережных. Зимний дворец встретил нас как строгий надзиратель, который временно отпустил узников на прогулку, а теперь, звеня ключами, загоняет обратно в камеры.
Мы вернулись в золотую клетку.
Первым делом я отправился проверить наш тыл — мастерскую во флигеле. Я ожидал увидеть запустение, пыль и, возможно, следы мародерства придворных крыс, но реальность приятно удивила.
Дверь мне открыл Савва. Старший истопник выглядел так, будто все лето провел в спячке, обнимая любимый котел, но при виде меня его лицо, расплылось в щербатой улыбке.
— Живой… — протянул он, вытирая закопченные руки о фартук. — А я-то грешным делом думал, вас давно в Сибирь сослали, герр Максим. Уж больно тихо было. Ан нет, живёхоньки.
— Не дождешься, Савва, — хмыкнул я, пожимая его ладонь. — Сорняки, они живучие.
Я переступил порог и присвистнул.
Мой «класс практической механики» изменился. Кто-то — и я догадывался, что это был вездесущий Карл Иванович — воспользовался нашим отсутствием с пользой. Вместо мутного, составленного из осколков слюды оконца, теперь в раме стояло чистое, прозрачное стекло. Щели в полу были законопачены свежей паклей, а печь, которая весной дымила как будущий паровоз Черепанова, была переложена и сияла свежей побелкой.
Мелочи? Безусловно. Но на языке дворцовой иерархии это был громкий сигнал. Если управляющий тратит казенные деньги на ремонт «сарая чудака», значит, статус сарая изменился. Теперь это была «учебная лаборатория», находящаяся на балансе. Нас признали. Пусть пока на уровне завхоза, но это уже победа.
— Карл Иванович велел, — подтвердил мои догадки Савва, проследив за моим взглядом. — Сказал: «Чтоб ни пылинки, ни сквозняка. Тут наука делается».
— Наука, — повторил я, проводя пальцем по чистому верстаку. — Ну что ж, будем делать науку.
Однако делать её оказалось сложнее, чем в пасторальном Павловске.
Николай вернулся в строй. И этот строй был жестким. Лейб-гвардейские полки, вернувшиеся с летних квартир, начали сезон муштры. Учителя, отдохнувшие и полные сил, навалились на Великого Князя с удвоенной энергией, словно пытаясь компенсировать три месяца нашей, так называемой, «инженерной вольницы». Зимние экзамены маячили на горизонте как айсберг перед «Титаником».