18:00 — 19:00 — Ужин.
19:00 — 20:00 — Подготовка к завтрашним занятиям.
20:00 — 21:00 — Вечерняя молитва, чтение духовной литературы.
21:30 — Отбой.
Ни одной «форточки». Даже намёк на «свободный час» отсутствовал. Ламздорф заткнул все щели.
— Он хочет меня заморить, — Николай потер красные от недосыпа глаза. — Это не учеба, Макс. Это каторга. Я вчера заснул над картой осады Трои. Прямо носом клюнул. Генерал стоял рядом и улыбался. Он сказал: «Усердие похвально, Ваше Высочество, но режим нарушать нельзя».
Я сжал кулаки. Это было гениально в своей подлости. Формально Ламздорф был безупречен. Он просто выполнял свои обязанности воспитателя, «заботясь о всестороннем развитии». Придраться не к чему. Александр увидит лишь рвение педагога.
Но результат был налицо: доступ в мастерскую был перекрыт физически. У Николая просто не оставалось сил и времени дойти до флигеля.
— Мы должны контратаковать, — сказал я, откладывая расписание. — Если мы проглотим это, к Рождеству вы забудете, как держать напильник.
— Как? Я не могу нарушить приказ.
— Мы сделаем мастерскую официальной частью учебного процесса.
Глава 18
В тот же вечер мы составили бумагу. Это был шедевр бюрократической казуистики. Мы предлагали включить два часа занятий в неделю в мастерской в раздел «Практическое военно-инженерное дело», ссылаясь на летние успехи и личную похвалу Государя.
Документ ушел по инстанции, через Карла Ивановича.
Ответ пришел через два дня. Ламздорф вернул прошение с размашистой резолюцией поперек листа: «Отклонено. Учебный план Высочайше утвержден. Внесение изменений в „слесарные упражнения“ возможно только по личному повелению Императора».
Шах.
Генерал знал, что мы не побежим к Александру с такой мелочью. Император занят большой политикой, Венский конгресс еще аукается, в Европе неспокойно. А тут — брат просится попилить железки. Мы будем выглядеть капризными детьми. А Ламздорф — строгим, но справедливым наставником.
Ситуация стала патовой. Николай был в ярости, но бессилен.
— Он победил, — бросил он, комкая мой чертеж машины Вимшурста. — Всё. Конец электричеству.
Я посмотрел на смятую бумагу.
— Нет, Николай. В механике нет тупиков. Есть только необходимость сменить инструмент. Если гора не идет к Магомету…
— То что?
— То мастерская приедет к вам в спальню.
Это была партизанская война. Если мы не могли заниматься официально, мы ушли в подполье.
Я начал собирать «посылки».
Я брал небольшие механизмы — часовые пружины, модели рычагов, куски гальванических копий. Прятал их в корзины с чистым бельем, которые носили лакеи (подкупленные или просто запуганные Аграфеной Петровной). Я вкладывал чертежи в учебники по истории, маскируя их под карты сражений.
Вечерами, когда Ламздорф, убедившись, что «воспитанник в постели», уходил к себе пить пунш, у Николая начиналась вторая смена.
Он доставал из тайника под матрасом мои посылки. Зажигал огарок свечи, пряча пламя за стопкой книг, чтобы свет не был виден в коридоре.
Я представлял эту картину: будущий самодержец Всероссийский, сгорбившись, как школяр-двоечник, разбирает присланный мною лейденский конденсатор или читает главу о сопротивлении материалов, щурясь в тусклом свете.
Утром я получал «ответку» — записки с вопросами, спрятанные в кармане камзола, отправленного в чистку.
«Макс, почему искра синяя, а не желтая?»
«Макс, я рассчитал передаточное число для лебедки. Проверь».
Это работало. Но глядя на Николая, когда нам удавалось пересечься на минуту в коридоре, я понимал: это путь в никуда.
Он осунулся. Тени под глазами стали такими темными, что их не могла скрыть даже дворцовая пудра. Руки у него мелко дрожали. Он жил на износ, сжигая себя с двух концов — дневной муштрой и ночной наукой.
Долго так продолжаться не могло. Организм подростка, даже Романовского закала, не железный. Скоро он либо свалится в горячке, либо сорвется и наделает глупостей.
Нужно было радикальное решение. Ламздорфа нельзя было обойти, его нельзя было перехитрить моим партизанством.
Только Александр мог разрубить этот узел. Но как заставить Сфинкса вмешаться, не подставив при этом Николая?
Я сидел в пустой мастерской, глядя на недоделанную машину Вимшурста. Диски замерли, готовые к вращению, но крутить их было некому.
Зима обещала быть долгой. И если я не придумаю выход, она могла стать для нас последней.
Письмо из Тулы шло непростительно долго, словно ямщики везли его не на тройках, а пешком, останавливаясь в каждом кабаке поплакать о судьбе России. Октябрь уже вызолотил парки, начались затяжные дожди, превращающие дороги в направления, и я начал всерьез нервничать. Потап молчал. А молчание в нашем деле обычно означало либо тотальный провал, либо визит Тайной канцелярии.