Пакет принесли в конце месяца.
Он был увесистым, перевязанным бечевкой и запечатанным сургучом такого густого, кровавого цвета, что у меня екнуло сердце. Однако печать была заводская, казенная.
Я открывал письмо дрожащими руками, боясь порвать что-то важное.
С благоговением сломав сургуч, я начал читать.
— «Его… Высокоблагородию… герру Максиму…» — начал я, щурясь на корявые буквы. Потап писал сам, видимо, не доверяя писарям секреты государственной важности. — «Писано из Тулы, от мастера оружейного Свиридова…»
Новости были, как водка: сначала жгло, потом грело.
Производство запустили. Первые пятьдесят стволов лежали готовыми, пройдя черновую и чистовую обработку. Мой расчет на «страх господен» сработал: Архипка, местный термист, кум Потапа, видимо «потерял страх перед металлом, но обрел страх перед браком». Теперь он экспериментировал с закалкой, и, судя по восторгам Потапа, стволы выходили как один хорошими. Качество не уступало нашим павловским образцам, а иные выходили даже чище.
Но дальше шла боль.
— «Станок нарезной…» — я запнулся, разбирая кляксу. — «Трясется, окаянный. Станина деревянная ходуном ходит, резец дробит, чистоты нет. Мастера ругаются, говорят, не выдержит дуб такой натуги, коли гнать серию».
Я выругался сквозь зубы. Конечно. Я проектировал станок для штучного производства, где можно лаской и нежностью снять стружку. А в Туле погнали план. Дерево не держит вибрацию. Нужна масса.
— «И еще, батюшка Максим… — читал я дальше. — Офицеры здешние, что приемку ведут, просят…» — Кузьма слушая, поднял на меня удивленные глаза. — «Просят дырку поширше сверлить. Говорят, пуля маловата. Хотят, чтоб как у пушки было, чтоб стену прошибало али лошадь валило с копыт сразу. Просят калибр увеличить».
Я ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница.
— Идиоты. Кавалеристы в пехотных мундирах. Им дай волю, они мортиру солдату на плечо взвалят.
Увеличение калибра — это приговор. Больше пуля — больше свинца. Тяжелее боеприпас. Сильнее отдача. Солдат после десятого выстрела плечо вывихнет, а после марша проклянет тот день, когда ему выдали эту «гаубицу». Семь линий — это золотой стандарт. Баланс между убойностью и носимым весом.
— Пишем ответ, — я пододвинул бумагу.
Набросал эскиз. Проблему вибрации нужно было решать инженерно, а не молитвами. Чугунная станина. Литая, тяжелая, как грех. И привод не ножной, а ременной, от водяного колеса. В Туле воды хватает, Упа-река крутит молоты, покрутит и наши сверла. Зимой же тоже как-то работают, вроде мускульную силу использовали, животных гоняли. Вот пусть и делают.
— «Калибр не менять ни на волос!» — писал я, выводя мой приговор офицерским хотелкам. — «Стандарт — семь линий. Любое отступление от чертежа считать саботажем и изменой. Единообразие боеприпаса важнее генеральских фантазий. Солдат не вьючное животное, ему эти пули на горбу тащить».
Я вложил в конверт новый чертеж станины и партию калиберных колец — стальных шайб с идеально точным отверстием.
— Это Потапу, лично: каждый ствол, сукин сын, должен проходить через это кольцо. Не лезет — в брак. Болтается — в брак.
Была и третья беда. Литье пуль. Вручную, ковшиком, в холодные формы — это пузыри в свинце. Центровка сбивается, пуля летит криво.
Пришлось доставать наш главный козырь.
Я расписал технологию гальванической матрицы. Той самой, что мы вырастили летом. Как снять восковой слепок с эталона, как графитить, как растить медь. Это было рискованно — отправлять высокую технологию в цеха, где привыкли работать кувалдой, но другого выхода не было. Если они не наладят литье, вся затея с нарезами пойдет прахом.
К вечеру в мастерскую заглянул Николай. Прочитав письмо Потапа, он вспыхнул, как сухой порох.
— Я поеду! — заявил он, меряя шагами комнату. — Я должен сам увидеть. Они там загубят дело! Офицеры требуют калибр менять… Я им объясню!
Я преградил ему путь к двери.
— Куда вы поедете? В Тулу? Ваше Высочество, вы представляете, что это будет?
— Инспекция!
— Это будет скандал на всю Европу. Наследник престола (ну, почти наследник) срывается с учебы и едет на военный завод копаться в станках. Шпионы донесут в Париж раньше, чем вы доберетесь до Москвы. Наполеон решит, что Россия готовит тайную армию вторжения. А Ламздорф… Ламздорф просто запрет вас в комнате до совершеннолетия.