Николай сжал кулаки, понимая мою правоту, но юношеский максимализм требовал действия.
— Я не могу просто сидеть!
— Можете. И должны. Но вы можете дать Потапу то, чего не могу дать я. Власть.
Николай сел за стол и вырвал лист из своей тетради.
Он писал быстро и зло, ломая перья.
«Потапу Свиридову. Доволен усердием. Продолжай. Запомни: мне не нужны цифры для отчета. Мне нужны ружья, которые стреляют. Не жалей бракованных стволов — лучше десять хороших в строю, чем двадцать дрянных, которые подведут. Именем моим требуй соблюдения стандарта».
Подпись была размашистой: «Николай».
Я кивнул. Это была правильная формулировка.
Пакет мы отправили с нарочным фельдъегерем, минуя обычную почту. Слишком много там было того, что не предназначалось для чужих глаз.
Ноябрь накрыл Петербург мокрой тряпкой. Ветер с Невы продувал даже зимние рамы, и дворец превратился в огромный, роскошный морозильник. Печи топили нещадно, но тепло выдувало быстрее, чем оно накапливалось.
В мастерской работать стало невозможно — пальцы к металлу примерзали. Мы перенесли наш «штаб» в покои Николая. Официально это называлось «подготовкой к зимним экзаменам по фортификации и военной истории». Камин гудел, на столе были разложены карты, и ни один Ламздорф не мог подкопаться: Великий Князь изучал баталии прошлого.
В тот вечер мы разбирали штурмы.
— Измаил и Тулон, — я положил две карты рядом. — Две крепости. Две победы. Но какая разница, Николай?
Он склонился над столом. Его зрительная память меня пугала — он мог по памяти восстановить линию бастионов, лишь раз взглянув на гравюру.
— Суворов взял Измаил быстро, — начал он, водя пальцем по схеме дунайской твердыни. — Штурм со всех сторон. «Тяжело в ученье — легко в бою». Они лезли на стены, как черти.
— Верно. Натиск, ярость и штыковой удар. Суворов — это энергия масс, сфокусированная волей гения с харизмой, способной поднять мертвого. А Тулон?
Николай перевел взгляд на карту французского порта.
— Бонапарт… Он был капитаном. Он не повел солдат на стены. Он… — Николай замер, вспоминая. — Сначала он взял форт Эгилет. Маленький и вроде бы неважный, но это помогло ему завоевать Тулон.
— Верно. Он нашел точку. Геометрический центр уязвимости. Поставив батарею там, он простреливал весь рейд. Английский флот ушел, город сдался. Это стало началом его карьеры. Суворов — это буря. Наполеон — это скальпель хирурга.
— Что лучше? — спросил он, поднимая на меня глаза.
— Лучше — когда не нужно штурмовать, — ответил я, подбрасывая полено в камин. — Идеальная крепость — это не та, которую героически обороняют. Это та, к которой враг боится подойти.
Я взял чистый лист и уголь.
— Вот смотрите. Старая школа: высокие стены, зубцы и башни. Красиво, но глупо. Ядро бьет прямой наводкой — камень крошится.
Я нарисовал низкий, приземистый профиль, едва выступающий над землей.
— А теперь представьте «крепость-ловушку». Снаружи — пологий холм. Враг думает: «Ха, ерунда, сейчас взбежим!» А за гребнем — скрытый капонир с картечью. А перед валом — минное поле. И амбразуры — ложные, чтобы отвлекать огонь, пока настоящие батареи молчат и ждут, когда пехота подойдет на убойную дистанцию.
Я рисовал схемы, которые станут азбукой только через сорок лет, под Севастополем, благодаря Тотлебену. Но логику их можно было понять уже сейчас.
Николай смотрел завороженно. Он схватил перо и начал делать пометки прямо поверх моих каракулей.
— Получается… — бормотал он. — Крепость должна думать за защитника? Сама геометрия должна убивать?
— Да! Крепость — это механизм. Как часы. Только вместо времени они отмеряют смерть врагу. Она должна работать, даже если генерал спит, а солдат струсил.
Он записал фразу: «Крепость должна думать». Я тихо, про себя порадовался, что Николай перестал просто копировать учебники. Он начал обдумывать и делать выводы.
Следующий вечер мы посвятили тому, что обычно вызывает у юношей зевоту. Логистике.
— Наполеон гений не потому, что у него гвардия красивая, — сказал я, раскладывая на столе не карты битв, а скучные ведомости фуража. — А потому что он понял простую вещь. Армия марширует на желудке.
— Прусская поговорка? — улыбнулся Николай.
— Допустим. Представьте, что наша армия — это гигантская паровая машина. Топка. Чтобы она ехала… то есть, воевала… нужно кидать уголь. А еще еду и порох. Ну и овес.
— Овес? — удивился он.
— Лошадь, Николай, это не мото… не вечный двигатель. Ей нужно десять фунтов овса и пуд сена в день. Умножьте на кирасирский полк. Умножьте на артиллерийскую упряжку. Получаются горы сена. Если обоз отстанет на день — кавалерия встанет. Если на два — лошади начнут падать.