Она была отлита из бронзы по нашей гальванической матрице. Поверхности смыкания были подогнаны так плотно, что шов едва угадывался.
— Отлили пробную сотню, — доложил Потап. — Вот.
Он высыпал на верстак горсть свинцовых пуль.
Я взял одну. Потом достал из ящика стола нашу, «первую», отлитую еще летом в старую форму. Положил рядом.
Разница била по глазам. Старая пуля была немного кривоватой, с заметным швом от стыка половинок, с легкими наплывами. Новая выглядела как заводское изделие двадцать первого века. Симметричный конус, с идеально ровными поясками и гладкое донце.
Аэродинамика не прощает микроскопических огрехов. Кривая пуля на дистанции в пятьсот метров уйдет в сторону на сажень. Эта полетит туда, куда смотрит стрелок.
Николай появился через час. Видимо, новость о приезде Потапа долетела до его покоев быстрее, чем я успел послать записку. Он влетел в мастерскую, забыв про уставную сдержанность.
— Ну⁈ — только и выдохнул он, глядя на нас горящими глазами.
Потап снова поклонился, но Николай уже не смотрел на поклоны. Он схватил ствол. Его руки, мгновенно заняли правильное положение. Он взвесил его, проверил баланс, заглянул в канал ствола. На лице его, поверх мальчишеского восторга, проступило выражение серьезной, взрослой ответственности. Он держал в руках не игрушку, а аргумент Империи.
— Хорошо… — прошептал он. — Очень хорошо.
Он взял пулю из новой партии, покатал ее на ладони.
— Они одинаковые, Макс. Совсем одинаковые.
— Это и есть наша цель, Ваше Высочество. Однообразие боя. Командир должен знать: если он приказал взять прицел «три», то все триста ружей ударят в одну точку, а не рассыплют горох по всему полю.
Потап, откашлявшись, подал голос:
— Только вот, Ваше Высочество… Болтают в Туле.
Мы с Николаем переглянулись.
— Что болтают?
— Завод — он же как деревня, слухи сквозь стены ходят. Офицеры гарнизонные, что приемку ведут, глазами так и рыщут. Несколько раз подходили, спрашивали: «Что за заказ такой тихий? Почему калибр пехотный, а нарезка?» Я-то молчу, Архипку припугнул, мастера, что с нами работают тоже язык за зубами держат, но шила в мешке не утаишь. Они чуют, что дело большое.
Я нахмурился. Утечка была неизбежна. Триста стволов — это не иголка в сене. К весне слухи дойдут до посольств. Французы, англичане… Они начнут задавать вопросы.
— Паника нам не нужна, — сказал я, барабаня пальцами по столешнице. — Но и молчать глупо. Молчание рождает самые дикие фантазии.
Николай повернулся ко мне, откладывая пулю.
— Что предлагаешь? Врать?
— Предлагаю управлять правдой. Если нельзя скрыть наличие новых ружей, нужно скрыть их назначение. Подготовим записку для Александра. Пусть официально объявят, что идет «плановая модернизация» или «эксперименты с уменьшенным зарядом пороха для экономии казны». Пустим слух, что мы просто ищем способ сберечь порох, а нарезы — так, баловство, побочный эффект.
— Туман войны? — усмехнулся Николай.
— Информационная завеса. Пусть думают, что мы скупердяи, а не новаторы. В Европе любят верить в русскую жадность и бестолковость. Подыграем им.
Вечер выдался ветреным. За окнами мастерской выла вьюга, швыряя горсти снега в стекло, словно пытаясь пробиться к теплу. В печи уютно потрескивали поленья.
Кузьма и Потап давно ушли спать. Мы остались вдвоем.
Николай сидел на высоком табурете, вертя в пальцах свой «талисман» — тот самый первый омедненный гвоздь, с которого началась наша гальваника. Он молчал уже минут десять, глядя на огонь, и я не мешал ему. В такие моменты в голове укладываются самые важные мысли.
— Максим, — наконец произнес он, не поворачивая головы. — А что будет дальше?
Вопрос прозвучал тихо, но в тишине мастерской он показался громче выстрела.
— В каком смысле?
— Штуцеры готовы. Весной они пойдут в войска. Гальваника работает, Потап наладил процесс. Мы победили Ламздорфа, убедили брата, сделали пули… А потом? Мы просто будем делать больше ружей?
Я отложил напильник.
— Нет, Ваше Высочество. Ружья — это… это проба пера.
— А что тогда книга?
Я подошел к окну, глядя в темноту, где кружилась метель.
— Энергия. Сейчас мы живем в мире мускулов. Лошадь тянет плуг, бурлак тянет баржу, кузнец машет молотом. Это мир, где сила ограничена выносливостью живого существа.
Я повернулся к нему.
— Дальше будут паровые машины. Огромные котлы, которые крутят колеса, не зная усталости. Железные дороги, которые свяжут Петербург с Москвой, а потом и с Китаем. Поезда, летящие быстрее ветра. Связь, которая передает голос по проводам мгновенно, как мысль.