Глаза Николая расширились. Он слушал, затаив дыхание.
— Заводы, — продолжал я, чувствуя, как меня самого захватывает эта картина. — Не такие, как в Туле, где мастер на глазок точит ствол. А огромные цеха, где машины делают машины. Где электричество освещает города, превращая ночь в день. Где крепостной мужик перестанет быть тягловым скотом, потому что тяжелую работу за него сделает пар.
Николай опустил взгляд на гвоздь в своей руке.
— Это… десятилетия работы.
— Да, Ваше Высочество! И поэтому вам нужно не просто научиться точить детали, а научиться строить систему, которая строит все остальное. Нельзя построить паровоз, если нет инженеров, способных его рассчитать, если нет школ, где этих инженеров учат и если нет законов, которые позволяют заводам расти.
— Строить людей… — пробормотал он.
— Да. Выковывать кадры, как мы куем сталь. Это куда сложнее, чем сделать штуцер.
В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь гудением огня. Николай смотрел на меня странным, пугающе-проницательным взглядом.
— Знаешь, — сказал он вдруг очень тихо. — Иногда мне кажется, что ты видишь то, чего еще нет. Не просто мечтаешь, а… помнишь. Как будто ты там уже побывал. В этом будущем.
У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар.
Мальчик оказался проницательнее всех жандармов Аракчеева. Он подошел к самой опасной черте. Он почувствовал мою чужеродность не через отсутствие документов, а через масштаб идей.
Нужно было отвечать. Немедленно и естественно.
Я заставил себя улыбнуться, хотя губы одеревенели.
— У меня просто хорошее воображение, Ваше Высочество. Инженерная болезнь. Когда понимаешь, как работает рычаг, легко представить два рычага. А потом десять. Это не пророчество, это экстраполяция.
Слово «экстраполяция» прозвучало весомо и научно.
Николай не стал настаивать. Он кивнул, принимая объяснение, но в глубине его глаз остался тот же немой вопрос. Он не поверил до конца, но решил не копать. Пока.
Мы снова замолчали, слушая вой ветра.
Каждый думал о своем. Николай — о колоссальной стройке, которая ему предстоит, о грузе ответственности, который только что стал еще тяжелее. Я — о будущем, которое я пытаюсь изменить.
Мы на верном пути. Штуцеры — первый кирпич. Гальваника — второй. Но здание Империи огромно, и оно стоит на зыбком песке. А горизонт уже затянут тучами. Двенадцатый год приближается. Если Наполеон перейдет Неман раньше, чем мы успеем запустить маховик реформ… Все эти чертежи станут пеплом.
Николай вдруг встал. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо.
— Спасибо, Максим.
— За что, Ваше Высочество? За сказки о железных дорогах?
— Нет. За всё.
Он произнес эти два коротких слова просто, без пафоса, без великокняжеской интонации. Но я почувствовал их вес.
Я кивнул ему в ответ, чувствуя комок в горле.
— Работаем, Ваше Высочество. У нас еще очень много дел.
Суббота подкралась незаметно, как дедлайн в пятницу вечером. Весь декабрь мы жили в режиме осажденной крепости, отбиваясь от учебников и рапортов Ламздорфа, и этот вечер должен был стать нашей маленькой передышкой. Глотком чистого, нефильтрованного воздуха свободы.
Я готовил мастерскую с тщательностью, достойной мишленовского ресторана. Только вместо фуа-гра и трюфелей в моем меню были сульфаты, хлориды и чистый восторг.
На длинном верстаке, там, где обычно лежали чертежи и напильники, выстроился ряд глиняных чаш. В каждой — свой секрет. Медный купорос — синий, как летнее небо. Хлорид стронция — белый, невзрачный порошок. Борная кислота. Железные опилки, которые мы с Ефимом напилили утром из старого обруча.
— Красиво, — оценил Кузьма, заглядывая через плечо. — Как у аптекаря. Только бы не рвануло, а, герр Максим?
— Не рванет, — успокоил я его, расставляя спиртовки. — Это химия мирная.
Дверь скрипнула ровно в семь. Я ожидал увидеть одного Николая, уставшего и мрачного, как обычно по субботам. Но он пришел не один.
За его спиной, стараясь ступать неслышно, проскользнул Михаил. Младший брат, вечный хвостик, чьи глаза сейчас были круглыми от предвкушения запретного плода.
— Я взял его, — просто сказал Николай, снимая шинель. — Ему тоже тошно. Ламздорф сегодня заставил его три часа стоять в углу за то, что Миша нарисовал карикатуру на учителя французского.
Я посмотрел на мальчишку. В двенадцать лет стоять в углу три часа — это пытка, способная убить любовь к чему угодно, кроме мести.
— Правильно сделали, Ваше Высочество, — кивнул я. — Проходите, Михаил Павлович. У нас тут сегодня не урок, а… скажем так, демонстрация возможностей материи.