Я подошел к окнам и плотно закрыл ставни. Мастерская погрузилась в густую темноту.
— Смотрите, — тихо сказал я.
Я поднес лучину к первой спиртовке. Пламя занялось ровным, почти невидимым голубым светом.
— Медь, — объявил я, бросая щепотку купороса в огонь.
Вспышка была мгновенной. Огонь окрасился в глубокий, насыщенный изумрудно-зеленый цвет. Он не просто горел — он гудел, выбрасывая языки, похожие на северное сияние, запертое в банке. Тени на стенах стали зелеными, словно мы оказались в пещере горного короля.
Михаил ахнул так громко, что эхо отскочило от сводов. Он вцепился в рукав брата обеими руками, не в силах оторвать взгляд.
— Это что? — прошептал он. — Колдовство?
— Нет, Миша, — ответил Николай, не отрываясь от огня. — Это частицы меди. Они очень мелкие и так отдают свет. Макс объяснял.
Я улыбнулся в темноте. Запомнил.
— А теперь — стронций, — я зажег вторую чашу.
Зелень сменилась багрянцем. Густым, кроваво-красным пламенем. Огонь бился в чаше, как живое сердце.
— Бор, — скомандовал я, переходя к третьей чаше.
Мастерскую залило призрачно-зеленым, мертвенным светом, от которого кожа у всех стала казаться восковой, а предметы потеряли объем.
— Жутко… — прошептал Михаил, но не отвернулся.
— А теперь — самое вкусное. Звезды.
Я взял длинным пинцетом моток тонкой стальной проволоки — той самой, что мы использовали для обмотки формы при гальванике. Рядом стояла колба, в которую мы накануне с Ефимом загнали чистый кислород, полученный электролизом.
Я раскалил кончик проволоки на спиртовке докрасна и быстро опустил его в колбу.
Эффект превзошел все ожидания. Сталь вспыхнула. Ослепительно белые искры, ярче солнца, брызнули во все стороны, ударяясь о стекло колбы и осыпаясь на дно раскаленными каплями. Это был карманный метеоритный дождь, рождение сверхновой на столе верстака.
Михаил захохотал и захлопал в ладоши, подпрыгивая на месте.
— Еще! Макс, еще!
Николай улыбался. Я смотрел на него и понимал: к черту баллистику. К черту логистику и экономию овса. Вот это — эти пять минут чистого восторга — были нужнее ему, чем все мои лекции. Чтобы строить великую империю, нужно уметь удивляться. Нужно помнить, что мир не серый.
— И финал, — я отставил колбу. — Дыхание дракона.
В последней чаше лежала медная стружка. Я взял склянку с концентрированной азотной кислотой.
— Не вдыхать, — предупредил я строго. — Это не духи.
Капля упала на металл. Жидкость зашипела, забурлила, мгновенно меняя цвет на ядовито-зеленый. А вверх, клубясь и расширяясь, пополз густой, тяжелый буро-рыжий дым. «Лисий хвост», как его назовут потом химики. Он поднимался кольцами, зловещий и красивый своей хищной красотой.
— Как дракон дышит… — прошептал Михаил, провожая взглядом рыжее облако, ползущее к неплотно закрытой ставне.
Николай медленно повернулся ко мне. Лицо его в свете догорающих спиртовок было серьезным, но счастливым.
— Ты помнишь ту ночь? — спросил он тихо. — У снежной крепости? Когда мы запускали фейерверк?
— Помню, Ваше Высочество. Каждую секунду.
— Ты тогда сказал, что наука может быть красивой.
Он замолчал, глядя на остывающую чашу с медью.
— Я тогда не поверил до конца. Думал, ты меня просто утешаешь. А теперь верю. Спасибо, Макс.
Эйфория от «драконьего вечера» выветрилась быстрее, чем запах азота из мастерской. Реальность, в лице Карла Ивановича, постучалась в дверь уже на следующее утро.
Управляющий выглядел так, словно проглотил лягушку. Он мялся на пороге, теребя пуговицу сюртука, и старательно отводил глаза.
— Беда, герр Максим. Ох, беда.
— Что стряслось? — я отложил чертеж. — Опять угля не хватает?
— Хуже. Угля хоть завались. Генерал наш, Матвей Иванович… Он вчера аудиенции у Марии Федоровны добился. Личной.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ламздорф. Старый паук не дремал.
— И что? Жаловался на плохой аппетит Великих Князей?
— Кабы так! Он рапорт представил. Толстый такой, перевязанный ленточкой. «О категорическом несоответствии учебных занятий Великих Князей стандартам благонравного воспитания».
Карл Иванович понизил голос до шепота, хотя в мастерской, кроме нас, никого не было.
— Там, говорят, всё расписано. И полигон ваш, и стрельбы эти снайперские, и химия… Особенно химия. Но самое поганое — он про Михаила Павловича написал. Мол, младший брат «подвергается дурному влиянию через бесконтрольное общение с лицами низкого происхождения и сомнительной репутации».