Удар под дых. Лица низкого происхождения — это я. Ламздорф понял, что через Николая меня не достать — там щит Александра. И он ударил через младшего. Через материнский страх за «маленького Мишу».
— Мария Федоровна что? — спросил я сухо.
— Встревожена матушка. Сильно. Летнее письмо Николая Павловича её успокоило тогда, но тут… Сами понимаете. «Опасные опыты», «взрывы», «ядовитые дымы». Генерал красок не жалел. Описал все так, будто вы тут бомбы для цареубийства клепаете.
Мать. Он сыграл на самом верном инструменте. Александр далеко, он занят политикой. А Мария Федоровна здесь, и она отвечает за воспитание. И если она решит, что я угроза…
Николай пришел только через три часа.
Он был спокоен. Пугающе спокоен. Молча прошел к верстаку и сел, глядя перед собой невидящим взглядом.
— Вызывала? — спросил я, не оборачиваясь от окна.
— Да. Распрашивала. Долго.
Он помолчал.
— Мать запретила Мише приходить сюда. Категорически. И потребовала, чтобы я… «ограничил общение с механиком».
Земля под ногами качнулась. «Ограничил общение» на языке двора — это начало конца. Это высылка и забвение. С Марией Федоровной не поспоришь докладными записками об экономии свинца. Она не прагматик Аракчеев. Она мать.
— И что вы ответили? — мой голос прозвучал глухо, как из бочки.
Николай поднял на меня глаза. В них стояла влага, но взгляд был твердым.
— Я сказал ей правду, Макс. Я сказал, что Максим учит меня тому, чему не учит никто другой. Ни Ламздорф, ни Аделунг, ни попы. Я сказал ей: «Maman, без него я был бы тем, кем хочет меня видеть генерал — пустым мундиром. Манекеном для парадов. А он делает из меня человека, который понимает, как устроен мир».
Я замер. Сказать такое в лицо Императрице…
— И она?
— Она заплакала и обняла меня. И сказала… «Будь осторожен, Николя. Я вижу, ты вырос. Но мир жесток, и не все друзья таковы, какими кажутся».
— Она не запретила ко мне приходить?
— Нет. Она не запретила. Она попросила быть осторожным.
Я медленно выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Мудрая женщина. Она поняла. Она увидела, что её сын изменился к лучшему — стал увереннее, умнее и взрослее. И она не решилась ломать то, что дало этот результат, даже ради спокойствия генерала.
— Но Миша… — голос Николая дрогнул. — Мише запретили. Под страхом карцера. Ламздорф приставил к нему гувернера, который теперь ходит за ним даже в уборную. Мы потеряли его, Макс.
Я подошел к столу и взял чертеж паровой машины Ньюкомена.
— Мы никого не потеряли, Ваше Высочество. Стена есть. Но кто сказал, что через стену нельзя перебросить веревку?
— О чем ты?
— Ламздорф может запереть тело Михаила в учебном классе. Но он не может контролировать ваши разговоры в спальне. Вы живете рядом. Вы братья.
Я постучал пальцем по бумаге.
— Вы станете для него передатчиком. Я буду давать вам книги и задания, маленькие модели. А вы будете учить его. Там, где нет генерала. Вечерами. Шепотом.
Николай поднял голову.
— Я буду его учителем?
— Да. И поверьте, когда учишь другого, сам понимаешь предмет в сто раз лучше. Мы сделаем из Михаила инженера-подпольщика. Назло Ламздорфу. И назло всем запретам.
Николай усмехнулся.
— Инженер-подпольщик… Звучит неплохо. Ладно. Что у нас на сегодня?
— На сегодня у нас основы баллистики. Передадите Мише задачу: рассчитать полет ядра, если угол возвышения сорок пять градусов. Пусть подумает перед сном после молитвы.
Мы вернулись к работе. Но теперь в нашем уравнении появилась новая переменная: тайный ученик за стеной. И эта игра становилась все интереснее.
Глава 20
Нева встала, превратившись в широкую белую дорогу, по которой уже тянулись первые санные обозы, а ветер с залива перестал быть просто холодным — он стал осязаемым и плотным, словно набитым ледяной крошкой. Город замер, скукожился под свинцовым небом, ожидая настоящих крещенских морозов.
Я сидел в нашей мастерской, подкидывая в печь сухие поленья. Огонь гудел, пытаясь спорить с выстывающими стенами. На столе передо мной лежал чистый лист бумаги и перо, с которого вот-вот должна была сорваться чернильная капля.
Подведение итогов.
В моей прошлой жизни это называлось «квартальный отчет».
Я макнул перо в чернильницу.
Позиции удержаны. Мы выстояли. Ламздорф бросил на нас всё: административный ресурс, церковное влияние, изоляцию, изматывающий график. Но крепость, которую мы строили всё лето, оказалась крепче, чем он думал. Стены покрылись копотью, в брустверах зияют дыры, но флаг всё ещё на башне.