Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Она уходит, мне хочется её оставить, но…
— Влад, приподнимись немного, пожалуйста, — просит она.
Ради тебя я готов сейчас пробежать марафон. С усилием открываю глаза, принимаю полусидячее положение.
— Выпей, — протягивает мне какие-то три таблетки.
Даже не спрашиваю, что это. Если она меня отравит, я буду рад умереть от её рук. Закидываю в рот всё, что она даёт, запиваю глотком тёплой воды.
— Выпей весь стакан.
Выпиваю, глядя ей в глаза.
— Ложись, скоро должно стать легче, — забирает у меня стакан.
— Тебе нужны ещё лекарства, которых нет в аптечке.
— Дай телефон, — киваю ей на тумбу.
Протягивает. Набираю Фина.
— Сейчас я передам трубку Эве. Исполнить всё, что она скажет, — произношу, отдаю ей телефон и падаю на подушки.
Ещё ни одной женщине я не дарил Фина. Вот он охринел сейчас.
Эва что-то тихо говорит, но я уже не слышу, отключаюсь.
***
Просыпаюсь от прикосновений прохладных рук к моему лицу. Не открывая глаз, ловлю эти руки, целую пальцы. Это мои руки, я хочу чтобы они всегда принадлежали мне.
— Температура спала, — сообщает мне Эва. — Как ты?
С трудом распахиваю тяжёлые веки. В комнате темно, горит только ночник на тумбе. Эва сидит рядом со мной.
— Нормально. Сколько времени?
— Час ночи, — шепотом сообщает она.
— Ты почему не спишь?
— Давай я тебя послушаю, — игнорирует мой вопрос и берёт с тумбы фонендоскоп. Откуда он взялся, даже не спрашиваю. Фин может и ночью достать хоть реанимацию.
— Я в ваших руках, доктор Берг, — сажусь на кровати.
Голова немного кружится от резкой смены положения, но чувствую себя гораздо лучше: тело не ломит, не холодно, голова не болит.
А дальше доктор Эва слушает меня со всех сторон, заставляя дышать и не дышать, заглядывает в горло, ощупывает лимфоузлы. Как, оказывается, хорошо болеть, когда рядом твоя женщина. Меня поят горячим чаем с малиной, потом снова таблетками и брызгают в горло спреем. Принимаю от неё всё, молча рассматривая своего доктора. На Эве длинная футболка и белые трусики. Футболка длинная, но я замечаю трусики. Жить буду определённо.
— Сейчас как пациент я нравлюсь тебе больше, чем в клинике? — вспоминаю, как психовал на неё, отмахиваясь.
— Определённо, господин Греховцев, — сонно усмехается.
— Жить-то буду?
— Да, и очень долго. Обычный сезонный вирус, — зевает, прикрывая рот рукой.
И никакого напряжения, и страха. Словно мы обычная пара и живём уже много лет вместе. Мне нравится эта мысль. Я хочу вот такую реальность. Ещё месяц назад полностью отрицал даже мысль связать себя какими-то обязательствами, а теперь не знаю, как это реализовать и убедить Эву.
— Ложись спать. Не приходи ко мне до утра. Ты устала.
— Я лягу вместе с тобой, — залезает ко мне под одеяло.
Такая категоричная, что я не узнаю эту женщину. А сколько можно имитировать болезнь? Хочу её заботы. Хочу всего от неё.
— Эва, я тебя заражу, не надо.
— У меня хороший иммунитет. И я всё равно не усну там, буду приходить проверять.
Всё. Мою грудь сдавливает так, что не могу выдохнуть.
Ты что делаешь, женщина? Ты осознаёшь, что я теперь не смогу сдержать слово и отпустить тебя? Я же не понравлюсь тебе таким одержимым.
— Иди сюда. Повернись ко мне спиной, — притягиваю её к себе, зарываюсь лицом в волосы, запускаю руки под футболку, накрываю грудь, сжимаю, и снова засыпаю.
Глава 32
Эва
Выхожу из душа в своей комнате и замираю.
На моей кровати букет нежно-розовых роз. Свежие, будто только что срезанные с куста, на лепестках ещё дрожат капельки воды, похожие на утреннюю росу. Никакой упаковки, просто живые цветы, перевязанные белой атласной лентой. Оттенок удивительный: белые бутоны с тонкой розовой каймой по краям, словно их кто-то раскрасил нежными красками.
Оказывается, так тоже бывает. Когда цветы дарят просто так. Без повода. Без чувства вины. Без попытки загладить очередную грубость или купить прощение.
Я вдруг ловлю себя на мысли, что мне здесь комфортно. По-настоящему безопасно. Впервые за многие годы я не просыпаюсь с замиранием сердца, не прислушиваюсь к шагам за дверью, не гадаю, в каком настроении муж. Потому что этого ублюдка нет. Есть Влад. Но Влад другой. Он не занимает собой всё пространство, не давит и не требует постоянно доказывать, что я имею право здесь находиться.
Меня почти покинула моя вечная тревожность. Я почти не думаю об Авдееве. Почти. Иногда его лицо ещё всплывает в памяти, но уже не вызывает той липкой холодной дрожи, от которой сворачивалась кровь. Теперь это просто картинка. Чужой, неприятный мне человек.