— Это всё понятно и прискорбно, Тимур, но спросил, насколько скоро карма его накроет?
— Ну я-то не всевышний, чтобы сроки ставить, — юлит Муратов.
— Но карму можно и ускорить?
— Можно. Ты не переживай, не выйдет он уже. Теперь это и нам невыгодно.
— Хорошо. Тогда по старой схеме. Пароль тридцать восемь, пятьдесят три, — произношу я, прежде чем выйти из машины.
Прикуриваю сигарету у чёрного входа, где нет камер. Курю, посматривая на часы. Уже первый час ночи. Машина Муратова отъезжает, на её место встаёт Фин. На нашей тачке нет номеров.
Пока курю, снимаю часы с запястья и прячу в карман.
Дверь чёрного входа открывается. Мужичок в штатском приглашает меня взглядом. Вхожу. Меня ведут по коридору. Лет десять назад я здесь тоже был на месте Авдеева. Ненадолго правда влетел, но навсегда запомнил этот затхлый запах, смешанный с потом, дешёвым табаком и, сука, безнадёжностью. Ад вытащил меня быстро.
Меня провожают на цокольный этаж с плохим освещением. Здесь всего пара камер, так сказать, для «допросов». Помню, я эти «допросы», проходил. Расколется даже святой и признается во всех грехах. Колоть Авдеева мне не нужно, я всё и так знаю про его гнилые деяния.
— Стукнете три раза, когда закончите, — бурчит мне мужик, с лязгом открывая тяжёлую железную дверь.
— Какой, нахуй, допрос ночью? Вы че, бля? — возмущённо произносит Авдеев, развалившись на стуле, словно до сих пор имеет вес. Но как только я вхожу из темноты, замолкает, сжимая челюсть.
— Добрый вечер, — осклабляюсь я, брезгливо оглядывая помещение, морщась от лязга закрывающейся двери.
Авдеев без наручников, я так просил. Не для того, чтобы дать ему шанс, а чтобы полностью восстановить картину того, как он издевался над Эвой. Она тоже не была связана, но не могла дать отпор, потому что слабая женщина. Я хочу, чтобы эта падаль сейчас почувствовала свою беспомощность. Теперь он ничтожное чмо, а вся сила и власть у меня.
Рядом с Авдеевым стоит обшарпанный стул, но я не сажусь.
— Ну и хер ли ты пришёл? — выплёвывает гнида. — Уже, сука, не страшно, — продолжает выёбываться, глядя на меня красными стеклянными глазами.
Усмехаюсь. Да, я почти ловлю кайф от предвкушения. Никогда не был садистом, если и наказывал людей, то без особого удовольствия. Но сейчас…
Молча прикуриваю сигарету, разглядывая гниду. Опухшее, небритое чмо, от которого несёт смрадом и страхом, даже несмотря на то, что он пытается выглядеть борзо.
— Зря пришёл, Грех. Я тебе ничего не скажу.
— А я не вопросы задавать пришёл. Всё, что мне нужно знать про тебя, падаль, я и так знаю.
Гнида косится на камеру. Вытаскиваю из-за пояса ствол и сношу камеру к черту. Не обеднеет наша доблестная, новую поставят. Я заплатил за этот перформанс.
Авдеев, кажется, начинает понимать, зачем мы здесь. Глаза бегают, как у загнанной в угол крысы. Сглатывает, дёргается на стуле.
— Что, гнида, хреновое ощущение? Когда страшно, а бежать некуда, а если и дёрнешься всё равно догонят? — интересуюсь я, стряхивая пепел на бетонный пол.
— Что ты хочешь, Грех? — уже без выебонов спрашивает он, хрипя, начиная дышать глубже. — Ты и так всё забрал. Чего, бля, тебе ещё надо?
— А что ты не такой борзый теперь? Не угрожаешь мне найти и порезать на куски, как Эве? Ты такой всесильный, охуенный, только с женщинами? Слабо мне показать свою власть? Где она, бля, сейчас? В жопе? Кто ты, мразь такая, сейчас? — начинаю накаляться, цедя сквозь зубы. Мне нужна эта ярость сейчас. Главное не сорваться, когда хочется убивать.
— А-а-а, ты за неё пришёл. Что она там тебе напиздела? Я же её, суку такую, из грязи вытащил, отмыл, женился, всё, бля, дал, косяки её замазал. А она, тварь неблагодарная. Вот и тебя подставит, когда возьмёт, что хочет. Ты-то кусок пожирнее. Ты че, Грех, бабе поверил? Тебе ли знать, какие они изворотливые твари, — нервно тараторит Авдеев, продолжая бегать глазами по камере. — Я ж её всего лишь воспитывал. Бабу в узде надо держать, иначе на шею сядет.
Кидаю окурок на пол, давлю ботинком. Молча достаю кастет, натягивая на пальцы.
— Ну что, гандон, пройдёмся по списку. На гражданку Авдееву напали неизвестные отморозки и нанесли ей гематомы по всему телу.
Делаю пару резких шагов к мрази. Адреналин долбит так, что темнеет в глазах. Мразь слетает со стула, вжимаясь в стену, и начинает визжать.
— А-а-а-а! Суки! Беспредел! — долбит кулаком в стену.
— Ну какой беспредел? Я ж тебя воспитываю, — возвращаю ему его же слова. И наношу серию ударов по его обрюзгшему телу, оставляя гематомы.
Мразь ещё пытается сопротивляться, замахивается на меня, уворачивается, но его нетренированное тело ломается почти моментально. Сгибается, воет, сползая по стене, хватая ртом воздух.