— Встречаем Греховцеву Софию Владиславовну, — объявляет медсестра, улыбаясь.
Карина и мать, опережая меня, кидаются к ним. Мама забирает внучку, Карина вручает букет цветов медсестре, фотограф щёлкает камерой, а я прорываюсь к своей растерянной женщине и заключаю её в объятия.
— Какая хорошенькая, — лепечет Карина. — Какая крошка.
— Карина, руки грязные, не трогай, — строго одергивает ее мать. Все налетели.
Но это всё фоном. Пусть нянчатся. Они впервые видят Софию. Нам не помешают несколько заботливых нянек. Прижимаю трогательную, мягкую и уставшую Эву к себе теснее, закрывая от суеты.
— Эва… — выдыхаю в её волосы и никак не могу надышаться. В голове сотни слов, но они никак не складываются в предложения. Только её имя и распирающее, болезненное чувство любви. — Спасибо за дочь, — шепчу ей, чувствуя, как она жмётся ко мне крепче, утыкаясь носом в мою шею. Мурашки по коже от её тёплого дыхания. Голову снова кружит…
И вот, несмотря на то, что эта женщина многое вынесла, и судьба была с ней жестока, несмотря на то, что она уже мать, все равно сейчас мне кажется такой хрупкой, маленькой, уязвимой девочкой. Моей девочкой.
Когда меня ранили, пока ехал в карете скорой помощи, я был ещё в сознании. Всё плыло, сознание уходило так стремительно, и не за что было уцепиться, чтобы сохранить себе жизнь. Я полагал, что дышу в последний раз. Даже сильные мужики паникуют перед смертью и боятся оставить этот мир. Потом операция, реанимация… Я этого, конечно, не помню. И вот когда осознание, что я всё-таки жив, вернулось, то первое, что увидел, – это Эва. Чётко помню её такие глубокие, обеспокоенные глаза, словно я родной ей. Руки её помню, голос, улыбку и такое, ещё тогда непонятное ощущение, что мы встречались в прошлой жизни и что она моя. Эти моменты так плотно отпечатались в памяти, что я никогда их не забуду. Где-то подсознательно уже тогда понимал, что Эва моя женщина и моё будущее связано только с ней. Словно она вытащила меня с того света.
Обхватываю её лицо, заглядываю в глаза.
— Греховцева Эва, ну-ка быстро признавайтесь мне в любви, — шучу, усмехаясь.
На самом деле не шучу. У меня так много этой женщины, но всегда мало от неё признаний. Эва, конечно, признаётся, но невербально: заботой, лаской, взглядами, касаниями. Но мне, как эгоистичному ребёнку, всегда мало.
— Люблю вас, Владислав Сергеевич, очень, — хитро улыбается она. — Но если вы отвезёте нас домой и накормите, буду любить больше. Мне так надоела эта клиника, какой бы хорошей она ни была.
— Поехали, — целую её. — Так, отдайте мне немедленно мою дочь, — разворачиваюсь к матери, аккуратно забираю у неё спящую Софию.
Карина с «английской королевой» тут же окружают Эву, фотографируются, вовлекают в эту фотосессию и меня с ребёнком на руках. Начинаю нервничать, прикрывая лицо дочери. Нечего тут делиться моей девочкой с общественностью.
В машине уже едем мы с Эвой и дочерью. Мать с Кариной – во второй, с охраной.
— Чем так сладко пахнет? — оглядывается Эва.
— Ах да, забыл, — улыбаюсь. — Там полный багажник ирисов для тебя.
— Да? — оглядывается на багажник. — Греховцев, ты сошёл с ума. Зачем так много?
— Не знаю… зачем. Я был не в себе, всё как в тумане, — ухмыляюсь.
Эва тоже смеётся. А я снова опускаю глаза на Софию, которая спит у меня на руках. Наклоняюсь, вдыхаю её чистый запах, целую носик, лобик. И если многие полагают, что безграничное счастье – иметь любимую женщину и дочь, то они ошибаются. Это больно. Больно, оттого что ты уже не живёшь для себя, а всегда в лёгком напряжении и страхе за них. Но в этом и состоит смысл жизни.
Не питайте иллюзий. Я смягчился и стал сентиментальным только с Эвой и дочерью. На самом деле я уничтожил все угрозы моей женщине, стерев её мужа. И буду безжалостно уничтожать всех, кто посмеет покуситься на моё.
Конец