«Хочешь ещё?»
Он знал ответ на этот вопрос и быстро вернулся в гостиную с бокалом шардоне. Она устроилась на диване. Он сел рядом. Она сделала глоток, о чём-то раздумывала, потом сунула руку в карман, достала сложенный стикер и протянула ему.
«Что заставило тебя передумать?» — спросил Себастиан, развернув бумажку и увидев адрес электронной почты и десятизначный пароль.
«Я позвонила Кюллёнен, сверила хронометраж убийства Боткина».
«Русского в Карлсхамне?»
«Там всё время что-то не сходилось, — признала Урсула. Потом рассказала подробнее — о Билли, о том, как он забирал Боткина, о слежке, о том, как привёз и оставил его. Что после их разговора с Торкелем она смогла допустить, что это мог быть Билли.
«Но его же застрелили из того же ружья, что и остальных?» — спросил Себастиан, не совсем складывая картинку.
«Которое лежало в их машине. Где Билли парковался. Значительно позже всех остальных», — подытожила Урсула. «В общем, я позвонила Кюллёнен».
«И что она сказала?» — спросил он, хотя был почти уверен в ответе.
«Что это возможно — что Линде и Грёнваль успели добраться и застрелить его…»
После этой фразы висело такое большое «но», что его не обязательно было произносить. Он всё-таки произнёс.
«…но нереалистично».
Урсула сделала ещё глоток вина, серьёзно посмотрела на него и покачала головой.
«Нереалистично».
Она повернулась к нему с глазами, полными слёз. Себастиан не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел Урсулу плачущей. Даже когда он причинял ей самую сильную боль.
«Ты понимаешь, что это значит, если ты прав?»
«Что я слишком крут», — попытался он пошутить, но тут же почувствовал, что это совсем не к месту. «Извини…»
«Мы работали вместе пятнадцать лет. Мы были на его свадьбе. Мю беременна. Я имею в виду… это же Билли!»
«Он болен». — Он видел, что этого было недостаточно ни как объяснения, ни как утешения. Далеко не достаточно. «Представь это как… как деменцию. Он уже не тот, кем был, и он не вполне может это контролировать».
«Что с ним случилось?»
Себастиан, разумеется, не знал наверняка, но изложил свою теорию. Хинде и Седерквист, нездоровый треугольник, как он стал навязчивостью, необходимым условием для нормального функционирования.
«Я отказываюсь в это верить, — твёрдо заявила она. — Но в то же время я сегодня видела его, после того как он узнал, что я связалась с Кюллёнен…»
«Так он знает, что мы его проверяем?» — перебил Себастиан и ощутил, как неприятный комок осел в животе. Не потому, что он считал Билли угрозой для них — настолько безумным тот не был, — но теперь он пересмотрит всё со своей стороны, и если где-то есть хоть намёк на улику, он уничтожит её. Шансы его изобличить стали меньше теперь, когда он понял, что они на его следе.
«Он знает по крайней мере, что я звонила и спрашивала насчёт Боткина, — ответила Урсула. — Но тот взгляд…»
Она не договорила, и Себастиану показалось, что она слегка вздрогнула. Трудно было вместить это, почти невозможно — осознать, что человек, которого ты думал, что знаешь всю жизнь, оказался совсем другим. Это была битва фактов против чувств — одна из самых трудных битв для фактов.
«Я думаю, ты можешь быть прав, но надеюсь, что нет», — сказала Урсула, по сути, выразив словами и его мысли.
«Я тоже», — честно сказал он.
«Поэтому ты получаешь этот логин, — продолжила она, взглянув на стикер, который он положил на журнальный столик. — Я ещё взяла рабочий ноутбук со станции, чтобы вы могли покопаться и прийти к выводу, что это не он».
Себастиан взял бумажку со стола и сунул в карман. Больше обсуждать по делу было нечего. Он кивнул на её полупустой бокал.
«Хочешь ещё, и ты остаёшься на ночь?»
На оба вопроса ответ был утвердительный.
Она крепко спала.
Повернувшись к нему лицом, рот слегка приоткрыт, дыхание на грани храпа. Не то чтобы это имело значение — не звуки не давали ему уснуть.
Слишком много в голове.
Он позвонил Торкелю, который звучал оживлённо, почти радостно, когда Себастиан сообщил, что Урсула дала им всё необходимое для продолжения. Они договорились встретиться завтра рано утром. Факт был в том, что Себастиан и сам был весьма доволен тем, что вся эта история с Билли всплыла. Присутствовало, конечно, и определённое чувство вины, но оно было ничем по сравнению с тем, с чем он просыпался каждое утро после сна.
Ты меня заменил — оказывало на него одинаковое воздействие ночь за ночью.
Не слишком ли многого он хотел?
Не стал ли он жадным, поверив, что сможет вернуть всё?
Он не мог исцелиться без шрамов — что-то должно было остаться, или, вернее, по-прежнему отсутствовать в его жизни, как вечное напоминание о том, что он больше никогда не может рассчитывать или заслуживать всего того, что когда-то имел.