А потом они встретились снова.
Он не вспоминал о ней много лет, когда она снова появилась в его жизни. В Ульрисехамне. Во время расследования того, что пресса назвала «убийствами в реалити-шоу». Как давно это было? Чуть больше трех лет. Да, в июне было бы четыре.
Через несколько месяцев она переехала к нему. На следующее лето они сыграли маленькую свадьбу. Чуть больше года после того, как встретились снова. Все произошло быстро. Потому что это чувствовалось так правильно. Сомневаться было не в чем.
Он бросился в новую жизнь, позволил ей поглотить себя. Понял, как ему повезло — не каждому выпадает новый шанс так поздно в жизни. Многие вообще его не получают. Он потерял надежду снова влюбиться. Снова любить. Быть любимым. За плечами — два рухнувших брака и непостоянные отношения с Урсулой. Но он был в нее влюблен. Влюблен — но любил ли? Это не имело значения. В любом случае она не отвечала ему взаимностью. Теперь она была с Себастианом. Из всех людей, черт возьми. И это не имело значения. Ничто не имело значения. Он любил Лисе-Лотте. Он был счастлив. По-настоящему. Впервые за долгое время.
Он плеснул еще виски в стакан, поднялся и довольно нетвердо подошел к окну, выглянул. Весна. В Стокгольме был хороший день. Ослепительное солнце пробивалось сквозь грязные стекла. Прогрело ли оно воздух, был ли это настоящий весенний день — он не знал. Он не выходил, ни сегодня, ни вчера. Последний раз он был на улице пару дней назад, когда нехотя покинул квартиру, чтобы пополнить запасы.
Супермаркет и «Системболагет». Немного еды, много выпивки.
Он опрокинул содержимое стакана, вернулся к столу и налил снова. Бросил взгляд на экран. Жалоба в Управление по надзору за здравоохранением. Почти закончена. Сегодня он ее не допишет. И уж точно не отправит. Стоило бы перечитать на трезвую голову. Проблема в том, что он никогда не бывал трезв. Даже когда просыпался утром. Один в постели. Или на диване.
Иногда на полу.
Но ему нужно было это отправить. Годовщина приближалась. Где-то в глубине сознания он боялся, что может упиться насмерть в тот день.
Со стаканом в руке он прошел в гостиную. Телевизор был включен. Он был включен всегда. Днем он иногда создавал иллюзию общества, и часто Торкель засыпал перед ним. В тех случаях, когда ему все же удавалось добрести до кровати, он бывал слишком пьян, чтобы его выключить. Он сел на диван. Залпом влил в себя половину стакана, откинулся назад и закрыл глаза.
Сегодня был особенно тяжелый день.
Прошлое навалилось. Столько воспоминаний. Он наконец решился отправить эту жалобу. Надзорная инстанция по социальным услугам. Да, их следует проверить. Обыскать. Наказать. За то, что они сделали. Вернее, не сделали.
Она заболела. Прошлой весной. Когда многие заболели и многие боялись заболеть. Когда многие выучили два новых слова:
Коронавирус и ковид-19.
Пандемия, и Лисе-Лотте заболела.
Температура и затрудненное дыхание. Усталость и слабость. Боль в животе. Но это был не ковид. Ее протестировали, но когда тест оказался отрицательным, ее перестали считать приоритетной. Общество оказалось плохо подготовлено, как выяснилось. Хуже, чем все думали и рассчитывали. Больницы работали на пределе. Лучше было вообще туда не обращаться. Потом ему сказали, что если бы кто-нибудь просто взял анализ — так называемый уровень СРБ, — они бы обнаружили инфекцию, дали бы ей антибиотики, и она бы выжила. Вместо этого ее положили в переполненное отделение реанимации, когда было уже слишком поздно.
Торкель выучил третье новое слово. Сепсис.
Мало того что жалоба заставила его вернуться к событиям, которые он предпочел бы забыть. Делал все, чтобы забыть. Другая часть его прежней жизни тоже постучалась. В потоке программ, которым он, по сути, не уделял внимания, он услышал знакомый голос. Голос Ваньи. С пресс-конференции. Где-то в Блекинге. Он прибавил звук и попытался сосредоточиться. Даже сквозь алкогольный туман Торкель видел, что дело у нее идет плохо. Катастрофически плохо. На мгновение он почти ожидал почувствовать злорадство, но не почувствовал ничего.
Хорошо, значит, алкоголь работает так, как он хотел, хотя бы отчасти. Новости продолжились репортажем с обезлюдевшей улицы, и Торкель потерял интерес. Короткий сюжет, но он напомнил о том, что у него больше нет работы. Ванья ее забрала. Нет, несправедливо так говорить — она не забрала, она ее получила. После тех событий в суде. Он любил свою работу. Даже ту ее часть, с которой Ванья, судя по всему, до сих пор боролась. Ему нравился Алекс Вебер, вспомнилось вдруг. Боже, он не думал о Вебере с тех пор… с похорон.