— В каком смысле?
— Почему ты живёшь здесь? Сколько тебе? Двадцать два, двадцать три?
— Не могу себе позволить.
— Ладно.
— Один тип меня кинул пару лет назад. Я вошёл совладельцем в одно дело, а тот парень, оказывается, набрал кучу кредитов на моё имя, и я оказался в долгах.
— Сколько он назанимал?
— Четыреста тысяч, чуть больше. Но мне одобрили реструктуризацию долга, так что через пять лет я буду чист. Мне будет двадцать семь, не так уж страшно.
— Ты, наверное, был в бешенстве.
— Ну да, но я сам виноват, не следил за делами.
— Вот именно это они и хотят, чтобы ты думал. Что ты сам виноват.
— Кто «они»?
— Сволочи. Ублюдки. Все Макке мира. И ты говоришь себе, что они правы, потому что им всё сходит с рук. Если бы это была их вина — их бы арестовали, наказали как-нибудь, разве нет?
— Ну да, наверное…
Он не хотел думать о том, что произошло. Вчерашний день уже поблёк, как дурной сон. Он удивлялся, как легко было оттолкнуть то, что они сделали, то, в чём он участвовал. Он завтракал на своей кухне. С Юлией. Они занимались сексом. Вот где он хотел быть — а не думать о том, благодаря чему она здесь оказалась.
— Тот парень, что тебя кинул. Ему хорошо живётся, ему на тебя плевать, — сказала Юлия, и в её голосе появилась жёсткость. Они, видимо, не закончили с этой темой. Как живётся Аакифу, тому парню, что его обманул, Расмус понятия не имел, но, вероятно, это была правда — ему плевать на Расмуса. Аакиф переехал в Мальмё, начал там что-то новое. У него, похоже, дела шли неплохо. Расмус старался об этом не думать, но — конечно, справедливости тут не было никакой. Ему предстояло пять лет жить впроголодь, он был вынужден работать без оформления, как вчера в гостинице, чтобы иметь хоть немного денег на что-то приятное. Невозможно съехать из дома, купить машину, путешествовать, жить.
— Но знаешь что? — сказала Юлия, наклонившись через стол. — Дать сдачи. Разбить эту бутылку об его мерзкую, гнусную рожу… это было хорошо.
Она встала и обошла стол, подошла к нему и села на него верхом. Обхватила ладонями его щёки и заставила встретить её взгляд. В нём было что-то победное, торжествующее.
— Я хочу, чтобы это чувство осталось навсегда.
— Я тоже, — сказал он, в общем-то уверенный, что они чувствуют примерно одно и то же, но по разным причинам.
— Думаю, это возможно.
Он вопросительно посмотрел на неё, надеясь, что она имеет в виду — пойти обратно к нему в комнату.
— У тебя есть бумага и ручка? Нам нужно составить список.
— Ты не пожалел?
Урсула знала ответ, но всё равно спросила. Оставался ведь крошечный шанс, что он… Кого она пыталась обмануть? Это Себастьян Бергман. Раскаяться, быть бескорыстным и отозваться? Быть рядом ради других? Это не совсем про него.
— Ни в коей мере, — последовал, как и ожидалось, ответ.
— Это Торкель, это друг, которому плохо.
— Это бывший коллега, который сам виноват в том, что сидит в дерьме по горло, — поправил её Себастьян.
— Ну тогда ради меня, если я тебя попрошу?
— Ты никогда бы этого не сделала.
— Иногда ты бываешь совершенно невыносим, — сказала она и села на маленькую табуретку у входной двери, чтобы обуться.
— А иногда я настолько неправдоподобно прекрасен, что это всё перевешивает.
Она даже не стала отвечать, знала, на что шла, когда снова впустила Себастьяна Бергмана в свою жизнь. Если бы она когда-нибудь решилась заглянуть поглубже в свою психику, то, вероятно, обнаружила бы, что сама приглашает это, активно ищет.
Турбулентность. Определённая доля хаоса.
«Обычные» несложные отношения — или мужчина, если уж на то пошло, — были не для неё. Если всё не было сложным, она сама делала так, чтобы стало.
Бегство, манипуляции, измены.
Её прежний репертуар был весьма обширен.
То, что было у них с Себастьяном сейчас, по меркам обоих было довольно просто. Они не жили вместе, хорошо проводили время при встречах, встречались, лишь когда обоим хотелось. Он порой бывал настоящим мерзавцем, но был ещё и умён, забавен, изобретателен и мог быть по-настоящему внимателен, когда опускал свою защиту и позволял себе быть если не счастливым, то хотя бы довольным. В последнее время это случалось всё чаще и чаще. Чем лучше складывались его отношения с Ваньей и Амандой, тем радостнее он становился. Когда они решили возобновить отношения, он пообещал перестать гулять на стороне, и дело было не в том, что она доверяла всему, что он говорил, — он однажды даже изменил ей с её сестрой, — но она верила, что он сдержал слово. После того дела в Уппсале, последнего, в котором Себастьян участвовал как член группы, он почему-то словно потерял интерес к завоеваниям. Вероятно, это не имело никакого отношения к тому, что они время от времени ложились в постель друг с другом. В конечном счёте, секс для Себастьяна не был физической потребностью, не был источником близости и интимности. Он заполнял пустоту, был бегством, способом приглушить тревогу и боль.