Как алкоголь для некоторых. Как для Торкеля.
Она поднялась, совершенно не радовалась предстоящему, но должна была идти. Не могла не пойти — по нескольким причинам. Ванья была недовольна, что она уезжает, когда у них оставалось чуть больше суток на поиск улик против Шёгренов, но Урсула настояла. Это важно, это правильно. Важнее, чем полицейское расследование. Это, разумеется, было правдой, но это не означало, что ей этого хотелось.
— Я приеду к тебе после, — сказала она, надевая куртку.
— Когда примерно?
— Зависит от того, в каком он состоянии.
— Позвони, когда будешь выезжать.
— У тебя вино есть?
— Да.
— Хорошо. Тогда до встречи.
— Передавай привет, — услышала она, прежде чем дверь закрылась, и не поняла, шутил он или нет.
Больно было видеть его таким.
Он постарел на несколько лет за считаные месяцы, но виноват в этом был не только алкоголь — горе тоже делало своё. Но она видела, что он всё-таки постарался. Принял душ, побрился, одежда чистая. Но он был пьян. Не в стельку, но ощутимо навеселе; может быть, кто-то, встретив его впервые, и не заметил бы, но она, работавшая вместе с ним, спавшая с ним, — чувствовала. К тому же она много лет прожила с Микаэлем, который периодами пил как бездонная бочка.
— Когда ты сегодня начал? — спросила она, когда он впустил её в квартиру.
— Как проснулся, — ответил он честно, наверняка понимая, что она раскусит ложь. — Но только пиво.
— Если будешь пить при мне, я уйду немедленно.
— Ладно.
Она скинула туфли и прошла в квартиру, которая пахла застоялым воздухом и перегаром. Он сделал попытку прибраться, это было видно, но запустение длилось слишком долго, чтобы справиться с ним за одно утро.
— Я сварил кофе, — сказал он и провёл её на кухню.
— У тебя есть какая-нибудь еда?
— Ты голодная?
— Нет, я про тебя. Ты ешь что-нибудь?
— Не особо. Аппетита нет. Садись.
Она послушалась, и он взял итальянскую кофеварку с большой газовой плиты, которая, она знала, была свадебным подарком. Лисе-Лотте нравилось готовить. Он разлил кофе в чашки, стоявшие на столе рядом с маленьким блюдцем с пшеничными крекерами.
— У меня нет молока, — извиняющимся тоном сказал он, садясь напротив.
— Так нормально.
Он должен бы знать, что она не пьёт кофе с молоком: за эти годы они выпили вместе бессчётное количество чашек разного качества. Сделав глоток, он поставил чашку и вежливо спросил о расследовании в Карлсхамне, а она ответила, рассказав столько, сколько сочла возможным. Он задал несколько уточняющих вопросов — не спрашивал, как дела у Ваньи, и не упоминал Билли, — и ей стало ясно, как мучительно это было для него. Работа, которой он посвятил всю жизнь, которая стала одной из причин двух разводов, которой он отдал всё. Теперь она продолжалась без него.
Как будто его никогда не было.
Заменимый. Которого можно подменить.
В конце концов им пришлось перейти к тому, ради чего она, собственно, и пришла.
Лисе-Лотте. Годовщина. Настоящее горе.
Большую часть она уже слышала — сразу после смерти Лисе-Лотте, после похорон, в те вечера, когда он засиживался на работе, пока она у него ещё была. На этот раз в его голосе появилась горечь, которой раньше не было. По отношению к системе здравоохранения, разумеется, но также к его бывшим работодателям, к коллегам. Урсула дала ему выговориться, столько, сколько считала нужным, а потом предложила прогуляться. Когда он в последний раз выходил из дома?
Они перешли к Лонгхольмену, свернули налево, мимо старой тюрьмы, вдоль воды, где первые лодки уже были спущены на воду в этом году. На другом берегу бледное весеннее солнце отражалось в окнах десяти квадратных пятиэтажек на Реймерсхольме. Торкель свернул и сел на деревянную скамейку в самом конце одного из причалов. Урсула села рядом. К её удивлению, он достал из кармана пальто маленький пластиковый пакет с хлебом и начал бросать кусочки в воду. Вскоре собралась стайка крякв. Урсула не знала, что сказать, и молчала. Закрыла глаза, наслаждаясь относительным теплом и свежим воздухом после двух с лишним часов в затхлой квартире.
— Я скучаю по тебе, — вдруг сказал Торкель, резко вернув её в реальность.
— Нет, ты скучаешь по Лисе-Лотте, — ответила она спокойно.
— И по тебе тоже. Если бы ты вернулась, я бы исправился.